– Подсказать, кто постарался? – Лафейсон кидает острый взгляд на Тора, и тот поднимает руки в примирительном жесте, но их разнимает Кирк, не забывший во всем этом балагане о самом главном.
– Где Фуордос?
– Уже пару месяцев переваривается в желудках рептилий на Карот-1, – неохотно отвечает Лафейсон не глядя на капитана.
– Подожди, Локи, а как ты вообще здесь оказался? – влезает Тор, и тот тут же морщится.
– Как всегда, любимый братец, начинаешь сначала. Лучше скажи, что ты здесь забыл?
– Я искал тебя… – выдыхает Одинсон и пристально смотрит на него. Как будто хочет передать этим взглядом гораздо больше, чем словами.
Спок подозревает между ними ментальную связь и не хочет давать возможность общаться подобным образом, пока они не выяснили правду или пока заключенные не успели договориться. Но доктор Маккой успевает раньше. Снова с удивлением и почти со страхом.
– Поразительно, совершенно другой геном… – его, как врача, это несомненно шокирует – в природе, чьей-либо, такие способности весьма редки. Спок бы тоже не одни сутки провел за исследованием, но прямо сейчас это не главное. Главное…
– А его будем проверять на отцовство? – продолжает доктор совершенно невпопад, и теперь все кидают недоуменные взгляды именно на него. Все, кроме Лафейсона.
– Отцовство? – непонимающе переспрашивает Тор, но капитан все еще молчит, пораженный подобной перспективой, и доктор продолжает вместо него. Уже с ехидством и откровенно выраженной угрозой.
– Раз он способен менять не только внешность, но и генную структуру, тогда, может быть, объяснит… – Маккой берет в руки падд, неуклюже тыкает по экрану, а потом подносит его к силовому полю. – Как у этого человека оказалась ваша внешность? С такими данными мне теперь сложно поверить в обычное совпадение.
Одинсон недолго разглядывает изображение Джорджа Кирка, читает короткую поясняющую справку под фото, а потом, взревев, оборачивается к Лафейсону.
– Локи?!
***
Метка была на нем с самого рождения. Как только он стал достаточно взрослым, чтобы задавать осмысленные вопросы и хоть что-нибудь понимать, Фригга рассказала ему, что такие метки – редкость. Тысячи лет назад каждый асгардец имел такую – знак принадлежности своей родственной душе. Но со временем метки появлялись все реже и реже, а потом и вовсе стали появляться и исчезать бессистемно. Как будто сами решали, хотят иметь владельца или нет. И только одна закономерность все еще соблюдалась: метки появлялись в момент рождения пары или с рождением носителя, а исчезали со смертью одного или другого. Поэтому его метка означала, что пара у него была.
Преисполнившийся гордости, он похвастался об этом брату, получил в ответ завистливый взгляд и тычок под ребра, и после этого стало понятно, что одно преимущество над Тором у него все-таки есть. Хоть и не такое полезное, как физическая сила, ловкость или храбрость. Вот только с годами, с перипетиями их судеб, в сражениях или праздности метка все больше обесценивалась – у Тора не было подобной, а значит, либо не было пары вовсе, либо она еще не родилась. В любом случае, Тор мог выбирать себе спутника жизни из кого угодно, а ему оставалось искать только одну единственную родственную душу.
Очень скоро былое преимущество стало проклятием, и чем лучше он понимал, с кем на самом деле хочет быть, тем быстрее метка становилась позорным клеймом. Теперь она означала, что у него не будет шанса с тем, с кем он сам хочет быть. С братом. Которого боготворил и презирал, за которого боялся и которого игнорировал, восхищался которым и ради которого был готов на все. Ведь Тор был сильным, добрым, но глуповатым совершенством, которое бесстрашно шло в бой, всегда прикрывало его и от вражеских стрел, и от гнева отца, заставляло смеяться и плакать… Тор был его братом. Другом, защитником, воином. Надежной опорой, наследным принцем и тем, кого невозможно было не любить и не уважать. И он хотел его только себе – навсегда, безраздельно, под кожу. Но уже получив так много, у него все равно не было ни единого шанса стать еще ближе. Так, как хотелось сильнее всего. И поэтому, постепенно, все его чувства видоизменялись, «деформировались» и меняли свой знак – дружба перерастала в соперничество, приязнь покрывалась коркой обмана, а неутоленная страсть обратилась в ненависть. У Тора не было метки. Он ему не принадлежал. Они оба не принадлежали друг другу.
Ему сложно назвать «отправную точку» своего безумия. Возможно, у него с самого рождения не было иного пути. Но он и не думал о чем-либо жалеть – в боли и ненависти, на пиру или в бою Тор все равно был рядом с ним. Все еще смотрел на него, злился, завидовал, восхищался или презирал. И ни на минуту не забывал о его существовании. С таким «подарком» в виде метки, это было большим, о чем он мог мечтать. Мечтать до тех пор, пока однажды вся их жизнь не покатилась под откос.