Он все еще не жалеет и не признает за собой каких-либо ошибок – у Бога хитрости и обмана каждый вдох имел долгосрочное значение. Даже тогда, когда этот бог задыхается в хватке бешеного титана на глазах своего возлюбленного брата. Смерть для него тоже – всего лишь хитрый обман. Витиеватое заклинание и магия, растворенная в крови. Когда другого выхода нет, смерть тоже становится выходом. В последний раз он смотрит на брата, видит неподдельный испуг на его лице, а потом погружается во тьму. Вязкую, непрозрачную, беспробудную. Умирает всем своим естеством и возрождается снова. За миллионы километров от места гибели, за миллионы и миллиарды секунд, минут и часов после нее. Переход отнимает все его силы, и еще одна небольшая вечность нужна, чтобы снова научиться дышать, думать и помнить о том, что произошло.
Время – это совершенно ненадежный элемент для почти бессмертных. То, что кажется важным прямо сейчас, через минуту обращается в пыль, а то, что всегда было под рукой, остается навеки незыблемым. Поэтому, когда он наконец полностью приходит в себя и не обнаруживает на своей груди метки, понимает, что жизненный путь его соулмейта окончен. А вот его упрямство, трусость и глупость по отношению к некоторым вещам остались неизменными, лишив его любого шанса. Безнадежно утраченное время лишает его шанса изменить и судьбу брата, и свою собственную.
Пока он проходил перерождение, пока искал путь к одному единственному, кто всегда был важен, а нашел лишь упоминание о его смерти, время сыграло с ним злую шутку. Оно забрало у него не только метку, но и Тора. Он остался совершенно один. И как бы он ни хотел верить в то, что метка могла указывать на брата, но теперь он лишился их обоих. Он никогда не сможет узнать, исчезла ли она в момент смерти Одинсона, поэтому любые надежды теперь бесплотны. Не нужны, не важны, не необходимы. У него больше нет ни соулмейта, ни самого желанного соперника, ни самого близкого существа во всей Вселенной, и этот мир вмиг становится безумно скучным местом.
Он больше не обнадеживается, не сомневается, не ненавидит и не чувствует вкуса к жизни. Любые сожаления умирают под гнетом боли, что лежит камнем на его душе. В его теле и сердце. Только она теперь имеет смысл, и все, что он может сделать, это оплакивать своего брата до тех пор, пока слезы не кончатся. Оплакивать в новых интригах – развлечение, что больше не приносит ни капли удовольствия, в сражениях – где ни одна капля чужой крови не вызывает в душе нестерпимую жажду ее потока, в праздности – где ни капли вина, ни воды больше не имеют вкуса.
Время становится его единственным самым сильным и жестоким противником – с каждой минутой он чувствует, что эти безмолвие, безвкусие и безысходность лишают его разума. Невыносимые тоска, скука и сплин отравляют его как яд, и если он не успеет покончить с ними, со своей болью, то окончательно сойдет с ума. Ведь нельзя же страдать год, два, десятилетие, век, другой – однажды отчаяние его просто задушит. Поэтому стоит уже «допеть» этот «реквием» и сделать хоть что-то, что поможет ему забыть Тора.
И он находит выход. Своеобразный, но он никогда и не жаловался на скудность мышления. В последний раз он хочет попытаться понять, почему Тор так старался именно ради них. Почему любил этих отсталых мидгардцев и почему защищал. Хотя через два с лишним столетия они уже не такие и отсталые – возвели храм науке и поклоняются ей, а внутри остались все теми же примитивными животными. Но он все равно хочет понять – приходит на Землю, рождается в ней, как любой другой человек, и проживает их жизнь по их законам и правилам. Следует их логике, копирует чувства, повторяет желания и мысли. С одной только оговоркой – раз уж все это в память о Торе, то пусть Мидгард его именно таким и запомнит – защитником, воином, героем… отцом.
***
– Локи?! – рычит Тор и хватает того за грудки. И Спок бы может и вмешался, попытавшись остановить надвигающийся мордобой, но оглядывается на капитана и застывает.
На лице Джима снова непроницаемая маска, взгляд отсутствующий, а дыхание поверхностное. Спок тоже прямо сейчас отмел в сторону все самое невероятное, а из оставшегося сделал единственно возможные выводы, но предугадать реакцию капитана не сможет никогда. Он переводит взгляд на доктора, который медленно, но верно закипает от злости, и это дает ему подсказку, чего следует ожидать. Но Кирк просто резко разворачивается и уходит, а вулканец не может оставить его сейчас одного.
Спок шагает следом, отстав на полшага. Джим, кажется, идет, не задумываясь о направлении, но в первом же безлюдном закутке у развилки шлюзов останавливается. Согнувшись, хватается за голову, упирается спиной в стену и глубоко дышит.
– Подожди, Спок, подожди… – слабым голосом просит он, но и для того подобная перспектива слишком поразительна.
Поэтому вулканец отодвигает в сторону все проклевывающиеся в нем прямо сейчас эмоции и решает довериться логике, что редко его подводила.