Да неважно, на что там посягнули, важно, что Амедей преисполнился гнева и ненависти! Он! Тут! двадцать лет! Как проклятый! Вкалывал, света не видя! А Эдмону сразу и все в руки?!
Сволочи!!!
Кругом враги!!!
Отец – и тот его из завещания не вычеркнул, хотя обещался!
Все врали, все его предавали, все подставляли… ну и получите добра обратно взад! Амедей не считал свой поступок воровством, кража – это когда берешь чужое, а он взял свое! То, что ему причиталось за двадцать лет 'каторжного' труда в отцовском деле! Когда отец только и знал, что требовать, когда каждый день смотрел на сына, и думал, что Эдмон бы справился лучше, когда ставил первенца в пример, когда…
Да неважно – что! Теперь Амедей сам по себе, теперь он всем покажет! Откроет свое дело в Тавальене, здесь это несложно. Говорят, Преотец охотно благословляет на такие вещи, надо только ему занести долю малую, а к откатам Амедей привык. Какая разница, как зовут высокого чиновника? Преотец, градоправитель…
Руки у них обоих липкие.
Вот Амедей и займется делом. Той же торговлей. А маританцы в Тавальен не сунутся, неуютно им здесь. Безбожники они…
Конечно, бить их не бьют, и вслед не плюют, потому как Преотцу Ридону Шестому было предупреждение. Он как раз приказал во времена оны схватить нескольких маританцев, бросить в тюрьму, и собирался устроить над ними суд веры.
Узнав об этом, маританцы поступили просто. Они не стали протестовать, направлять послов или писать письма – к чему? Просто в один день их корабли вошли в порты Ростали, Элора, Диасана и еще дюжины городов. А Преотцу было отправлено письмо, из которого следовало что все маританцы друг за друга стоят горой.
И если хоть волосок упадет с головы заключенных, а более того, их потащат на какой-то сомнительный суд, да еще попробуют осудить, маританцы высадятся с кораблей.
Для начала ни устроят кровавую баню в тех городах, в которых стоят их корабли. А потом просто двинутся на суше, уничтожая все на своем пути. И так будет, пока Преотец не одумается.
Тавальен они не тронут, что вы!
В воды Тавальена и заходить нельзя – это смерть. И под катапульты Тавальена тоже идти дураков нет.
А вот все окружающее…
Хватит ли у Преотца войск, чтобы защитить свои владения. А если не хватит войск, то хватит ли в Тавальене денег, продуктов и прочего?
Маританцы не станут завоевывать Тавальен. Они просто блокируют его с суши, а с моря и того делать не надо.
На заявление Преотца, что все верующие люди, как один, поднимутся на защиту символа веры, маританцы даже расхохотаться не соизволили. Поднимутся?
Кто бы спорил!
Только с других континентов они далеко не уплывут, потому что в море маританцам равных нет. А те, кто поближе…
Карсты, что ли, встанут на защиту Преотца?
Или Лаис?
Это шутка такая?
Скорее уж, означенные семьи посмотрят и подумают, чем можно разжиться на развалинах Тавальена, или договорятся с маританцами, чтобы не пропустить помощи к осажденным. Потомки Королевской стражи и старые герцоги скорее найдут общий язык, чем какие-то рясоносные болваны, что бы последние о себе не возомнили.
Преотец внял, и маританцев выпустил. Но с тех пор между Маритани и Тавальеном установился вооруженный нейтралитет. Они просто не трогали друг друга, и старались обращать поменьше внимания. Особенно преотец. Неприятно осознавать, что ты не всесилен, и есть во вселенной место, которое тебе совершенно неподвластно.
Может быть, Эттан Даверт это изменит? О нем говорят, как о властном и сильном человеке…
Амедей помечтал еще пару минут, а потом махнул рукой, подзывая служанку. Та подбежала с кувшином вина, услужливо наклонилась над столом, показывая щедрые прелести в глубоком вырезе.
Амедей взглянул замаслившимися глазами.
Соблазниться, что ли?
Почему бы нет? Он мужчина холостой, свободный… дети? А что – дети? Все равно он их никогда не любил! Ни их, ни жену… женился, чтобы отца порадовать, а сам, в результате… вот Эдмон, наверняка, женился получше.
Амедей с гневом вспомнил парня стоящего рядом с братом. Высокого, синеглазого, явно маританца… сына! Продолжение рода…
А то его детки! Слова им не скажи – тут же реветь начинают, или смотрят тупыми глазами и ничего сделать не могут! Болваны!
Амедей сунул за корсаж несколько монет, девушка просияла и наклонилась еще ниже, чтобы за корсаж скользнул еще и ключик от комнаты. Амедею и в голову не пришло, что этот ключик она тут же передала симпатичному мужчине лет пятидесяти, который ждал на кухне. А в ладонь девушки перекочевали два золотых. Более, чем справедливая цена за голову Амедея.
Амедей не спал, когда приоткрылась дверь. Но вместо горячего тела, которое должно было скользнуть к нему под одеяло, к горлу мужчины прижалось холодное лезвие кинжала.
– Издашь хоть звук – прирежу, как свинью, – мягко произнес неизвестный.
Амедей оледенел.
Грабители?
Убийцы?
Маританцы!?
Последнее было самым страшным. Но даже спросить было нельзя. Лезвие так сильно прижималось к горлу, что малейший звук – и Амедей порезом не отделался быв.
– Ну-ка открой ротик, – это был уже другой голос.
