– В России, Андрей, с женщин слишком много требуют, – Аня решила быть бронепоездом. Даша поежилась, опасаясь ссоры. Конфликты слишком тяжело ей давались, поэтому она избегала их всеми путями.
– Холят и лелеют, меня точно, – Даша подошла к мужу и чмокнула в щеку. – Но я столько работала последние полгода, что сил моих больше нет, поэтому массаж, который творит чудеса, не повредит однозначно. Все три блатных «окна» – мои.
– Вот и здорово. Не пожалеешь точно! Про Джабира говорят, что он волшебник, – Аня передумала рассуждать о гендерном вопросе в родной стране и принялась резать сыр.
– Джабир – волшебник, – почему-то следом за подругой повторила Даша и улыбнулась. – Звучит, как название восточной сказки.
На секунду в доме погас свет, а свечи, степенно горевшие на столе, вспыхнули ярко-янтарным.
– Так! Куда ты дел моего нетребовательного Даниэля? – Аня стукнула нож об доску и засмеялась. – Я его слишком долго искала, чтобы самой тут с электричеством разбираться.
На кухню зашел Даниэль с отверткой.
–There was a weak contact in the wiring. Don’t worry dear. It is ok now.
– Господи, счастье мое! Как же я тебя люблю, – Анька прильнула к своему мужчине.
– Лублу… – огромный Даниэль прижимал худенькую Аню к себе.
Даша подумала, что никогда не видела подругу такой счастливой. Она глядела на парочку, внутри разливалось тепло как от хорошего глотка виски. Обволакивающее, мягкое.
– И в Европах ваших с энергетикой не все гладко, получается… – бросил Андрей, устраиваясь на стул рядом с Дашей.
Ей будто пощечину дали. И все струящееся в ней счастье вдруг скукожилось и превратилось в горький комок в горле.
Даша взяла свой бокал и допила вино до дна.
Клиенты Джабира называли его волшебником.
– Что вы! Я просто хорошо делаю свою работу, – он спешил их мягко переубедить.
Сам же вспоминал лицо деда, когда в детстве первый раз с гордостью продемонстрировал друзьям –мальчишкам свой дар.
Его приятель Ахмад упал с велосипеда и вывихнул плечо. Десятилетний Джабир подошел к другу и кивнул окружившим их притихшим пацанам: все будет хорошо, я умею. Он картинно возвел руки и с молитвой опустил их на плечо, раскачиваясь в такт со словами. Чтобы усилить впечатление, Джабир закатил глаза и изобразил величайшее напряжение.
Голосивший от боли Ахмад успокоился, то ли от завораживающих слов молитвы, то ли от изумления, и ошарашенно уставился на приятеля. Тогда Джабир потянул обмякшую руку друга на себя: щелчок, и головка плечевой кисти скользнула в суставную впадину. Джабир еще немного подержал горевшие жаром ладони на поврежденном плече, после с тихим речитативом, непонятным для компании мальчишек, потер их друг о друга, затем сцепил в замок, который поочередно приложил к своему животу, груди и ко лбу.
Ахмад шевелил рукой и не верил своим ощущениям: боль прошла. Совсем. О происшествии напоминали лишь дорожки от слез на его лице, да содранные ладони в густой и теплой пыли Феса. Эффект, которого так желал Джабир, был достигнут. Друзья с почтением расступились, когда он, подняв с земли Ахмада, пошел к своему велосипеду. Кто-то даже шепнул вслед: целитель!
Знали бы приятели, как попало ему дома за это показательное выступление! Дед никогда больше не был так строг с ним. Обиднее всего Джабиру было даже не то, что он сам простодушно выложил старшему все детали приключения. За живое задели слова, что дед сказал отцу Джабира, вернувшемуся с больничной смены.
– Все, Муса, закончился наш род врачевателей. Дальше – только вот такие комедианты, – дед указал рукой на зареванного Джабира. И добавил, пристально глядя внуку в глаза. – Хороший актер – это признание, а ломать дурную комедию таланта не нужно. Коль готов потешить гордыню и разменять свой дар на одобрение окружающих, значит, ты его не достоин.
Позже Муса успокаивал сына. Джабир хорошо помнил сумерки, окутавшие комнату, и голос отца, который гладил сына по голове. После дневной шоу-программы и резкости деда наступал желанный покой, папины руки будто снимали с маленького мальчика непосильное чувство вины: предал, не справился.
Пройдет тридцать лет, любимым отрезком суток у Джабира останутся сумерки. Пограничное время, когда день приглушает свои краски, а ночь по капле добавляет и размешивает в светлом свою черноту. Время оттенков и полутонов для него обернется временем, когда все становится ясным, обретает свои контуры и очертания.
– Ты же знаешь, Джабир, – говорил Муса, – мы должны помогать незаметно. Ну уж точно без закатывания глаз. Это одно из условий, на которых нам дарованы наши способности. Ты уже седьмой целитель в семье Шериф. Понимаю, тебе тяжело. На тебя смотрят шесть пар глаз твоих предков, как дед сегодня.
Отец нахмурил брови и посмотрел на сына:
– Мне – то гораздо легче…
– Почему?
– За мной наблюдают только пять таких пар…
Джабир прыснул: тоже мне, разница.
– Зачем они смотрят, сынок?
– Они ждут чего-то, папа. Мне так все время кажется.
– Чего?
– Что я стану таким же, как они.
– Нет, Джабир. Они ждут, что ты примешь дар, но останешься собой. Понимаешь, сынок?