- Только сначала поддержал корниловский мятеж и после поражения бежал в Эстонию. Служил в местных войсках и участвовал в наступлении на колыбель нашей революции Петроград!
Он задохнулся и налил себе из графина в стакан, жадно выпив.
- Вот же гад, - прокомментировал в паузе Воронович. - Если б я знал!
Интересно, специально копали или в связи с депортацией всех подряд шерстили. Про участие в походе 19го года Ирка ничего не говорила даже ему и в анкетах не писала. Впрочем, при желании, такие вещи установить не особо сложно. Архивы в 40м никто не жег. Прежние офицеры пошли в территориальные корпуса. Кто до революции звания получил не могли не участвовать в гражданской и прекрасно знали русский язык.
- Мать, - с каким-то садистским блеском в глазах, словно упиваясь, продолжал Черняк, - потомственная дворянка Мещерская Аглая Родионовна. Тоже неизвестно?
- Имя знаю. Происхождение... Ну, да виноват. Но вы ж поймите, красивая и породу видно. Я ж детдомовский. Подзаборный. А тут голубая кровь - самый смак. Да и в общежитие обрыдло кантоваться. А повалять дворяночку...
- Молчать! - заорал Пряхин. - Ты нас за идиотов держишь? Когда она будет сидеть здесь, запоешь, как миленький!
- Да сажайте дуру! Мне-то что!
Они переглянулись.
- Продолжайте, - сказал майор и вышел.
В течение трех следующих часов Черняк вопросов не задавал. Что-то читал в деле, точнее нескольких, явно четыре папки наклепать не успели бы. Делал выписки и с умным видом нечто заполнял. На Вороновича он внимания не обращал. Тот тоже не интересовался, когда к сути перейдем. На курсах им и такое втолковывали, когда подследственный от непонятности происходящего нервничает и сам норовит начать говорить. На практике, такой ерундой не страдал. Ему обычно требовалось по-быстрому расколоть очередного фашистика о соратниках. Затягивать нельзя, почуют и снимутся с прежнего места. В милиции, тем более. Там сроки на исполнения существуют и начальство звереет, если вовремя на сплавишь в суд. Так что мариновать можно разве до первого допроса. Потом колоть надо и максимально быстро. Этому торопиться, похоже, некуда.
Довольно долго Воронович перебирал в уме партизан отряда. Живых и мертвых. Буквально повзводно. Имена, фамилии, клички. Самых первых он помнил прекрасно, но выживших среди них почти не имелось. Чем позже и больше их становилось, тем сложнее. Но тоже занятие. Хватило надолго. Потом невольно задремал и дернулся от крика:
- Не спать на допросе!
Говорить об отсутствии вопросов бессмысленно. Пока идет первичная обработка.
Отпустил следователь в тюрьму уже на рассвете. Но стоило лечь на койку и надзиратель потребовал подниматься.
- Я только от следователя, - заявил, уже догадываясь об ответе. Так и вышло.
- Записка-разрешение от него спать днем есть?
- Нет.
- Значит, не заслужил! Подъем!
Допрашивали теперь и днем, и ночью. Причем никакой конкретики. Тот требовали разоружиться перед партией, то обещали снисхождение, если покается и сдаст других членов организации. У Вороновича было четкое ощущение, что сценария изначально не существовало. Кто-то в очередной раз попытался бежать быстрее паровоза. Лично он под руку подвернулся, а не был запланирован в качестве резидента и подпольщика. Легче от этого не было. Придешь в камеру утром, едва уснешь - голос надзирателя:
- Подъем!
Это натуральная пытка. Три-пять дней и дуреешь, не сознавая себя. Готов подписать и согласиться с чем угодно. Даже пытать не требуется. Хотя, чем такое издевательство лучше сапог тюремщиков? Он это прекрасно понимал и боролся исключительно на самолюбии. Стоит начать говорить и найдут к чему прицепиться. Потому лишь 'да', 'нет', 'не знаю', 'не помню'. Ирку до сих пор не предъявили и даже протокола с ее подписью не показали. Значит ушла чисто и еще одно дело в жизни сделал правильно.
Однажды сорвался и на любые вопросы принялся отвечать красочной матерщиной на нескольких языках, поминая Черняка во всех видах и многословно рассказывая о его сексуальных предпочтениях. На реплику 'Твою маму верблюд имел' капитан неожиданно взбесился. Наверное, задел в нем нечто из детства. Набросился с кулаками, а когда получил ответку в зубы, на шум в кабинет ворвались надзиратели. Крайне потом жалел, что всерьез не попытался прибить. Чисто машинально ответил. Хоть не зря пострадал бы.
Ему надели наручники и вчетвером принялись избивать. Настоящий герой непременно обязан сопротивляться. Но с закованными руками против нескольких громил только себе хуже сделаешь. Эту науку он проходил прежде, правда, на себе в первый раз. Даже в фильтрационном лагере не били. Но что делать хорошо знал по рассказам. Свернуться в комок, подтянуть ноги к животу. Насколько возможно, защитить ногами промежность и живот, руками. Руками - сердце и печень, ладонями рук - лицо, пальцами - виски. И как можно глубже втянуть голову в плечи. Могут сломать руки или ноги, но убить вряд ли. А попасть в больничку не самый плохой вариант в такой ситуации.