Шириам, в узком голубом палантине своего поста поверх плаща, изобразила весьма неофициальный поклон, оставаясь при этом в седле. Эта женщина с огненно-рыжими волосами могла быть временами неимоверно формальной.
– Мать, с вами хочет поговорить восседающая Делана, – сообщила она, словно Эгвейн сама не видела дородную Серую сестру, сидящую на пятнистой кобыле, почти такой же темной, как и черноногий конь Шириам. – По делу некой важности, как она сама говорит.
И некоторая резкость в голосе хранительницы летописей означала, что Делана не сказала, в чем состояло ее дело. Шириам это не понравилось. Она очень ревностно относилась к своей должности.
– Наедине, если позволите, мать, – промолвила Делана, откидывая капюшон с серебристых волос.
Ее голос был низким для женского, но едва ли в нем звучала настоятельность, обычная при существовании важных дел, о которых предполагается вести разговор.
Ее присутствие оказалось довольно неожиданным. Делана часто поддерживала Эгвейн в Совете Башни, пока восседающие пререкались по поводу того, действительно ли какое-то отдельно взятое решение имеет отношение к войне против Элайды. Это означало, что Совету требовалось поддерживать распоряжения Эгвейн, как будто на его заседании достигалось большое согласие, и даже восседающим, которые поддерживали объявление войны, не нравился такой оборот событий, что приводило к бесконечным препираниям. Они хотели свалить Элайду, но, предоставленный сам себе, Совет так и не пошел бы дальше споров. Хотя, по правде, поддержка Деланы не всегда была хороша. Один день она являлась воплощением Серых, стремящихся к согласию, на другой же могла быть столь резкой в своих аргументах, что каждой восседающей хотелось отвернуться от нее. В других отношениях она также была известна как мастер стравливать противников. Не меньше трех раз она требовала от Совета официального заявления, что Элайда является Черной сестрой. Такое требование всегда приводило к неловкой тишине, пока кто-нибудь не объявлял собрание закрытым. Мало кому хотелось обсуждать в открытую Черную Айя. Делана же готова была обсуждать что угодно – от того, как же найти должные одежды для девяти сотен и восьмидесяти семи послушниц, до наличия среди сестер тайных приверженцев Элайды, еще одной темы, которая не давала покоя многим сестрам. Но почему Делана выехала одна и столь рано? Раньше она никогда не приближалась к Эгвейн без еще одной, а то и трех восседающих. Бледно-голубые глаза Деланы выдавали не больше, чем гладкое лицо Айз Седай.
– Пока мы едем, – ответила Делане Эгвейн. – Мы хотим побыть наедине, – добавила она, когда Шириам попыталась открыть рот. – Пожалуйста, останься с остальными.
Зеленые глаза хранительницы сузились так, что это могло показаться гневом. Умелая и энергичная хранительница летописей, она возложила надежды на Эгвейн и почти не скрывала, что ей не нравятся любые встречи той, в которых она не могла принять участия. Расстроенная или нет, но она после секундного колебания склонила голову в знак повиновения. Шириам не всегда знала, кто из них командует, но в этот раз все было очевидно.
От реки Эринин шел подъем, не холмы, а равномерное повышение к гигантскому пику, который высился на западе над округой, столь массивный, что само название «гора» казалось насмешкой. Драконова гора возвышалась бы над всем даже на Хребте Мира, а в относительно равнинных землях Тар Валона ее снежный гребень, казалось, достигал небес, особенно когда с его зазубренной вершины вырывалась тоненькая струйка дыма, как это было сейчас. То, что на такой высоте казалось тонкой ниточкой, поблизости выглядело бы совершенно иначе. Деревья отступали на полпути вверх по Драконовой горе, и никому еще не удавалось подняться на ее гребень, хотя, говорят, склоны усеяны костями тех, кто пытался это сделать. Зачем они пытались, никто объяснить не мог. Порой длинная вечерняя тень громадного пика достигала города. Те, кто жил в окрестностях, привыкли к тому, что Драконова гора занимает полнеба, так же как привыкли они и к тому, что над стенами города возвышается Белая Башня, видная за многие мили. Обе они были обычным явлением, которое всегда было и всегда будет, но человеческие интересы были заняты урожаями и ремеслами, а не горами или Айз Седай.
