Не поздоровавшись, Андрей Паршин в сильном волнении сказал тогда: "Ну, семинарист, можешь ты четвертную бумажку заработать, если покричишь полицейским. Они ведь преследуют нас… Сейчас где-то здесь, неподалеку".
В это же время Иван Пьяных, человек лет сорока с лишним, с мерцающим в руке револьвером отрезал Максиму дорогу к семинарскому корпусу.
— Положение наше трудное, так что мы готовы на все! — сказал он. — Полицейские застукали нас на рабочей сходке. Но рабочие помогли нам бежать, хотя и некоторых из них при этом арестовали. А как ты, семинарист, намерен поступить?
— Я к Иудам не принадлежу, — возразил Максим. — Но я не знаю, чем могу вам помочь?
— Однажды я обратился к священнику села Кошелево отцу Яструбинскому с просьбой дать мне временно свою одежду и помочь тем самым бежать от жандармов, нагрянувших в Кошелевку по чьему-то доносу против меня. Тот отказал, и меня арестовали…
— А я вам не откажу, — сказал Максим. — Возьму в гардеробе несколько семинарских одеяний, а вы тут выберете по нраву.
Максима отпустили на слово, хотя и сомневались: возвратится он с одеждой или донесет о беглецах начальству?
Он возвратился с целой охапкой семинарского одеяния и обуви…
"С этой встречи в семинарском саду с революционерами началась и моя дорога в революцию, — подумал Максим. В груди его стало хорошо и просторно. — И я никогда не сверну с этого трудного пути. Знаю, мои коллеги по семинарии живут сытнее меня. Одни кончают духовные академии, другие уже разъезжают в архиерейских каретах по улицам губернских городов, а я привык бунтовать солдат и рабочих. И не успокоюсь, пока смахнем в мусорную яму истории царей с помещиками и капиталистами, хитрецами-кутейниками, которые хотя и пишут, что КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ потрясло их до глубины души и возмутило, на деле верно служат монархии и чиновничеству, наполняют папки охранки своими доносами об исповедных откровениях прихожан. Сейчас они губят тысячи, а потом, приспособясь к любой власти, могут оклеветать и загубить миллионы людей. Ненавижу таких и хочу, чтобы наша опасная дорога борьбы и движения по лезвию бритвы прошла через горло настоящих врагов людского счастья, иначе нескоро очистишь землю от этой гнусной скверны…"
Утомившись воспоминаниями, Максим натянул одеяло до подбородка, согнулся калачиком и задремал. Но и во сне кружились перед ним разные семинарские коллеги — толстощекий Захар Каплинский комариным тенорком гудел о чуде: "Буря выдергивала с корнями вековые деревья, а мы с бабушкой зажгли копеечную свечку и обошли вокруг двора с иконой, вот и бог помиловал — хатенка наша осталась нетронутой". Потом скуластый поп Семен Белоконь загудел, призывая "горячей молитвой исцелять "недуги". Вслед за ним навалился на грудь Максима мясистый протоиерей. Он пищал голосом летучей мыши: "Ага, ты дрожишь и прячешься от ареста! Поделом тебе, несчастный: умный, талантливый, а в крамолу бросился. Мне бы твой ум, так уж не только в духовники к лейтенанту Шмидту, в епископы меня посвятили бы…"
Максим, собрав силы, оттолкнул от себя волосатого протоиерея, проснулся в дрожи. Одеяло валялось на полу. Свесившаяся с кровати нога затекла и одеревенела.
— Кошмарные сны! — простонал Максим. Подняв одеяло и укрывшись им, он уже больше не смог уснуть. "Во сновидения я не верю, но они все же связаны с живой жизнью, — попытался Максим разобраться в хаосе приснившегося. — Да, да, конечно — во сне искаженно повторилось то, о чем мне известно было наяву. Ведь и в самом деле читал я на днях в какой-то газете, что к находящемуся в каземате Очаковской крепости лейтенанту Шмидту назначен в духовники протоиерей Павел Бартенев. Вот и приснился этот ханжа, будь он трижды проклят!"
Максим встал, подошел к окну. На улице посвистывал ветер, шелестела об оконные стекла снежная крупка.
Торопливо одевшись и нацепив на нос очки, он отправился на конспиративную квартиру Нины Николаевны Максимович
Она радостно приняла присланного Лениным большевика-организатора. А так как были получены сведения, что за квартирой установлена полицейская слежка, в январе Нина Николаевна с сыном Володей и с Максимом переехали на Очаковскую, в дом Мурыгина. И все вои усилия они направили на восстановление севастопольской военной организации РСДРП. Много помогал им Вячеслав Шило, работавший в почтово-телеграфной конторе.
Однажды, возвратившись на квартиру в особо радостном настроении, Максим сказал Нине Николаевне:
— А в нашем полку еще прибыло.
— Кто же? — в вопрос этот Нина Николаевна вложила все чувства опыта осторожности. Она и раньше с большой неохотой шла на новые знакомства, а после поражения восстания ее осторожность утроилась. — Не на беду ли нам этот новый человек?
