Переплетение полностью

Лёньку раньше как-то стеганули разок этим ремнем, но тогда он был виноват: он обозвал сестру дурой. Хотя, если честно, она сама была в этом виновата. Однажды она заявила, что родители купили ему новый велосипед, Лёнька побежал смотреть, но оказалось, что это неправда, оказалось, что в этот день было первое апреля, и Светка его просто разыграла. Но он всё равно обиделся на неё и громко, при всех, обозвал дурой. Родители сказали, что обзываться нехорошо, но Лёнька топнул ногой и опять сказал, что сестра всё равно дура, что так не шутят. После этого отец схватил ремень и стеганул разок его по заду. Было больно, но Лёнька не плакал и даже не обиделся, потому что понимал, что сам напросился. Это мама потом так сказала: «Сам напросился», и он не спорил: виноват — получил. Но сейчас?.. Сейчас же он действительно ни в чем не виноват!

— Ну! Я жду! — снова сказал отец и тряхнул кожаным ремнем с большой и тяжелой бляхой.

Как? Он ещё должен сам идти туда, где его будут бить?! Но разве можно требовать от него этого?! Хотите бить — идите сами, но чтобы он… сам… к ремню… Но если он не пойдет, тогда получится, что он не слушается папу, а тот из-за этого может разозлиться ещё сильнее.

Лёнька почувствовал, как его ноги сделались ватными, а внутри всё сжалось. Идти туда он не мог, но и ослушаться отца он тоже не мог. Но что же тогда делать?! Он хотел что-то сказать, но только открыл рот и стоял, смотрел на родителей немигающими глазами. Его губы мелко затряслись, а на глаза навернулись слезы.

Мир, в котором Лёнька жил до сих пор, мир, в котором мама с папой любили его, верили ему — рухнул…

— Ну как знаешь… — тихо сказал отец и, сердито поджав губы, шагнул к сыну.

А мать, оставшаяся у двери, заметила, что на Лёнькиных штанишках вдруг появилось темное пятно, которое быстро поползло вниз по штанине.

Впрочем, она не придала этому большого значения. Она была занята другими мыслями: главное, что муж, с которым они в последнее время стали часто ссориться, послушал её, и воспитательные меры были своевременно приняты.

Федора разбудил непонятный глухой стук. Незадолго до этого он, выкурив после завтрака папиросу, прилег на диван, да и задремал под какой-то фильм о войне, шедший по телевизору. Открыв глаза, Федор прислушался. Стук повторился: кто-то не очень сильно колотил в обшитую дерматином входную дверь.

Кряхтя, Федор сел, сунул ноги в старые, обрезанные по щиколотку валенки, и вышел в коридор. Скинув с двери массивный кованый крючок, он толкнул дверь.

— Кого там принесло? — не очень-то гостеприимно спросил хозяин, щуря глаза.

— Здоро́во, брательник, — послышался с лестничной клетки хрипловатый голос, и в дверном проеме показалась невысокая худощавая фигура, одетая в старый овчинный тулуп, крытый черной материей. — А я уж уходить собрался, думал, дома тебя нету.

— Хо-о! Тимоха! Ты ли, чо ли? — продолжал щурить глаза Федор. — Вот так ядрёна-матрёна… Ну заходи, заходи…

Гость, стряхивая снег, постучал друг о друга валенками и шагнул в квартиру.

— Каким это ветром тебя в наши края занесло? — закрыв дверь на крючок, спросил Федор.

— Да вот… надумал. Попроведать, думаю, надо, а то уж — сколько? — лет пять, однако, не виделись.

— Да около того. Вы ж аккурат приезжали, когда Марью хоронили.

— Ну да…

Тимофей снял тяжелый тулуп.

— Вон… вешай на гвоздь, — кивнул на вешалку хозяин. Взяв из рук брата видавшую виды кроличью шапку, он положил её на стоявший в углу у двери маленький холодильник.

Гость, оставшись без верхней одежды, казался и вовсе тщедушным.

— Ты чего-то совсем отощал, — смерил его взглядом Федор. — Тебя Елена твоя не кормит, что ли?

Тимофей смущенно хмыкнул и ничего не ответил. Оглядевшись по сторонам, он посмотрел на брата:

— Ну давай хоть обнимемся, что ли…

— Здоро́во, здоро́во… — приобняв гостя, Федор похлопал его по плечу. — Давай, проходи в горницу. Садись, куда хочешь, куда душа просит.

Тимофей не торопясь прошел в комнату и сел в кресло, стоявшее наискосок от дивана. Федор взял пульт и убрал звук у телевизора, совсем выключать не стал. Сев на диван, он достал из-под него консервную банку, служившую пепельницей.

— Кури, ежели хочешь, — Федор кивнул на банку и взял пачку «Беломора», лежавшую возле подушки.

— Погожу немного, дух переведу, — отказался Тимофей. — А то мороз сегодня, прям дыханье перехватывает.

Братья посмотрели друг на друга. Разница в годах между ними была в пять лет — Тимофей был старше. Не виделись они с тех пор, как старший брат приезжал со своей женой Еленой на похороны жены Федора Марьи. А до этого не виделись ещё года три. Тогда к Тимофею на шестидесятилетний юбилей ездил в деревню Федор. Писем друг другу они не писали, но в общих чертах всё же знали, кто и чем живет — нет-нет, но то один знакомый весточку принесет, то другой новостями поделится. Всё ж таки от деревни, где жил Тимофей, до небольшого поселка городского типа, где жил Федор, было не так уж и далеко, всего-то километров шестьдесят если по асфальтовой дороге, а если напрямик, по полям да через лес, так и того меньше.