— Да как тебе сказать… — Федор пожал плечами. — Живет тут бабенка одна, здесь же, в моем подъезде, на первом этаже. Натальей кличут. Она сразу, как Марью схоронили, так давай ко мне захаживать. То поесть чего принесет, то постирать бельишко возьмет к себе. Ну и я ей нет-нет да помогу чем‑нибудь. Вроде, как и не вместе живем, не скажешь, что сошлись, но будто бы и не поодиночке, как-никак, а живая душа рядом. И ей веселей, как бы при деле она, при мужике, и мне с кем поболтать есть. Вот… Ну и, говорю, сам ей иной раз подмогну по хозяйству. Хотя, какое тут у нас хозяйство, в квартирах-то. Но то гвоздь какой в стенку вбить, то дверку у шкафа подправить…
От выпитого язык у Федора немного развязался. На Тимофее же две рюмки почти не сказались, поэтому младший брат налил по третьей.
— Давай, а то ты какой-то квелый сидишь. Развеселись хоть маленько-то…
— Да чего веселиться… — Тимофей задумчиво взял свою рюмку.
— Здрасьте… «Чего веселиться…» Плакать, что ли, сейчас сидеть?
— Да нет, конечно, но и радоваться шибко нечему. Жисть-то проходит…
— Да ну-у… — поморщился Федор. — Нашел, о чем говорить. Ежели об этом думать, так и вовсе в петлю полезешь. Живи да живи, пока живется, а срок придет, тогда и горюй. Да и то… Хоть горюй, хоть нет, а все помрем как ни крути, так чего тогда? Давай, Тимоха! — он стукнул своей рюмкой о братову. — Выкинь дурь эту из головы.
Тимофей, выпив, погладил рукой бороду и вздохнул:
— А я, Федьша, знаешь чего…
— Чего ты?
— А я вот Володьку последнее время чего-то вспоминать стал.
Между ними когда-то был ещё один брат — Володя, Вовка… Он родился аккурат через два с половиной года после Тимофея и умер совсем молодым, когда ему только-только исполнилось восемнадцать. Тимофей в то время служил срочную, а Федор, окончив семилетку, учился в техникуме. Осень в тот год выдалась вредная, холодная, с ветрами да частыми проливными дождями. Володя где-то подпростыл, вовремя к врачу не пошел и сам толком не лечился. Когда спохватились и повезли его в районную больницу, было слишком поздно: оказалась двусторонняя пневмония в тяжелой форме. Через пару дней он умер на больничной койке.
— Во как! А чего это ты? — удивился Федор. — Он же весной именинник был. А помер осенью, в октябре, кажись?
— Да я помню, — Тимофей поднялся с кресла и подошел к окну. — Сам не знаю, так чего-то… Иной раз умаешься дома: то со снегом (нынче сам видишь, какие бураны), то с углем да дровами, а то с кобылой на работе сладить не можешь, какая-то уросливая попалась… И вот вспомнится мне Володька, а я и думаю — хорошо, небось, ему там, никаких тебе забот, никаких проблем, отмаялся в своё время и всё… А тут копаешься изо дня в день как мураш. Не жисть, а так… маета сплошная.
Федор посмотрел на худую спину брата, стоявшего у подоконника и положившего руки на чуть теплые батареи.
— Ты, однако, не допил, Тимоха, — наконец, вымолвил он, почувствовав внутри легкое раздражение. — Ерунду какую‑то несешь сегодня. То жизнь у него проходит, то покойникам завидовать начинаешь. Ты давай бросай это дело! — он взял бутылку и снова разлил водку по рюмкам. — Иди, лучше, ещё рюмаху прими.
Тимофей вздохнул и вернулся к креслу.
— Не знаю, может, и не допил, — он коротко выдохнул и, чокнувшись с братом, резко выплеснул в себя содержимое рюмки. Поморщился, откусил хлеба, взял прямо рукой кусок сала. — Сам тогда чего-нибудь веселого расскажи, у тебя это лучше моего получается.
Он достал сигарету и закурил.
— А чего рассказывать? — развел руками Федор. — Живу да живу себе. Вон, в телевизор пялюсь, в магазин иной раз сбегаю, а так всё дома да дома… Книжки почитываю всякие.
И снова замолчали.
Пять лет не виделись родные братья, а вот встретились и не знали о чем говорить. И словно неловкость какая-то повисла в воздухе. Тимофей даже почувствовал себя виновато, что ли, словно потревожил он брата своего зазря, внес дискомфорт в его жизнь. И водка, на которую он, зная свою молчаливость, рассчитывал, не помогала. Федору же на самом деле хотелось как-то растормошить обстановку, сделать её более непринужденной, более свойской, но он не знал как.
— Кхэ-кхэ, — кашлянул Федор, снова откидываясь на спинку дивана.
— М-да… вот так вот… — неопределенно протянул Тимофей. — Жисть наша…
Минут через пять общего молчания он спросил:
— Федьша, а ты помнишь, как на отца похоронка пришла?
— Чего-о? — протянул Федор, прищурившись.
— Ну в войну-то, когда на него похоронку прислали, помнишь?
— Так мне тогда четыре года только было, кого я упомню?
— А я вот хорошо-хорошо помню. Не всё, конечно… Мать вот совсем не помню, а бабку помню, Ульяну-то, — сидит на табурете возле печи и волосья на себе дерет. Ревёт дурнинушкой и волосья дерет. Прям как щас перед глазами стоит.
— Слушай, ты какого хрена ко мне сегодня приперся? — вдруг обозлился Федор на брата. — Про покойников разговаривать? Тебе поговорить больше не о чем, что ли?
Тимофей смутился и отвел глаза в сторону.
— Да нет… чего ты… — забормотал он. — Кино-то вон про войну идет, вот и вспомнилось.
