Сергей был единственным сыном Тимофея и Елены. Перед самой армией он за драку угодил на три года в колонию. Когда освободился, то даже не стал возвращаться домой, написал родителям, что завербовался куда-то на север и уехал. Оттуда от него была ещё пара писем, а потом он и вовсе пропал. Был человек и не стало. Елена писала какие-то запросы, пыталась искать сына, но всё без толку. Так они и жили, не зная то ли есть где у них сын, то ли нет его уже.
— Да ну… Столько лет ни слуху ни духу.
Тимофей достал из другого кармана спички и закурил. Федор пододвинул к нему ногой банку-пепельницу.
— На вот… сюда тряси.
И снова замолчали. Через некоторое время, поерзав в кресле, Тимофей спросил в свою очередь:
— А ты-то не работаешь?
Федор поморщился и махнул рукой:
— Да ну их в пим дырявый! Нет, не работаю. Мне пенсии хватает.
— Ты же, вроде, сторожил где-то раньше.
— Ну так это по первости, как на пенсию только пошел, ещё Марья живая была. Скучно стало, вот в садике сторожем и подрабатывал, да потом плюнул. Там у них картошку по ночам чистить надо, а мне оно к чему? Ладно бы маленько, а то здоровую кастрюлищу…
Федор, хоть и был моложе брата, но на пенсию вышел раньше, ещё в пятьдесят три года, по льготному подземному стажу. В отличие от Тимофея, который в родной деревне прожил всю свою жизнь, младший брат уехал из дома в двадцать четыре года, вскоре после того, как вернулся из армии. Но уехал недалеко: сперва обосновался в райцентре, где нашел себе жену, а потом устроился на работу на бокситовый рудник и перебрался в этот вот поселок, где и жил по сей день.
От рудника им в свое время дали просторную двухкомнатную квартиру в старом, послевоенной постройки, двухэтажном кирпичном доме. В этой квартире они с Марьей растили двоих детей — сына, народившегося первым, и дочь. Сын Аркадий незадолго до смерти матери погиб — его завалило в шахте, и это в свою очередь, наверное, приблизило Марьин конец. А дочь Зинаида, выйдя в свое время замуж за военного, оказалась с развалом Советского Союза в одночасье за границей — в Казахстане, где сейчас и жила. Она изредка писала отцу письма, но в последние годы, всё реже и реже, а о том, чтобы приезжать в гости, так и вовсе речи не шло.
— Зина-то пишет? — Тимофей, теребя бороду, посмотрел на рамку с фотографиями, висевшую над диваном.
— Да ну… Нужен я им сто лет.
— Как они там, в Казахстане-то?
— Да почем я знаю? Шибко плохо было б, так, поди, не жили бы.
— Понятно, — вздохнул Тимофей и вдруг встрепенулся. — Ой, из головы-то у меня вылетело… — встав, он вышел в коридор и сразу же вернулся оттуда, держа в руках поллитровку. — Вот взял, думал, посидим, может…
— Хо! Ну ты даешь! — хлопнул себя по бокам Федор. — И молчит, сидит…
— Так, говорю, из головы вылетело, — виновато улыбнулся старший брат.
— Значит, голова у тебя совсем дырявая стала, — хозяин поднялся с дивана. — На кухню пойдем или тут будем?
Тимофей пожал плечами:
— Да почем я знаю… Сам решай.
— Ладно, давай здесь посидим, — Федор принес из другой комнаты табуретку и поставил её между диваном и креслом. — Сейчас закусить чего-нибудь соображу.
Он ушел на кухню и через пять минут вернулся с большой тарелкой, на которой с одной стороны лежали ломти черного хлеба, а с другой — нарезанное кусками копченое сало. Потом из холодильника была извлечена банка с солеными огурцами и помидорами.
— Рюмки достань, — Федор кивнул на сервант с мутными стеклами, стоявший между телевизором и креслом, в котором сидел Тимофей. Тот взял со стеклянной полки пару небольших граненых стопок, поставил на табуретку.
Разлив водку, младший брат протянул свою рюмку:
— Ну давай за встречу, что ли?
— Давай за встречу.
Чокнулись, разом выпили.
— Кхэх, — крякнул Федор. — Ну вот, хоть кровь маленько разогнать, — закусывать он не стал, а сразу же налил по второй. — Повто́рим…
— Да ты не гони. Куда торопишься-то? — Тимофей достал из банки огурец и с хрустом откусил.
— Так, кого с одной-то… — Федор снова протянул свою стопку брату. — Надо, чтоб хоть зацепило чуток. Бери давай…
Тимофей покачал головой, но рюмку взял. Снова выпили, и Федор довольно откинулся на спинку дивана.
— Ну вот, другое дело.
Он отломил небольшой кусочек хлеба и положил в рот. Потом достал из пачки беломорину, не спеша размял ей пальцами, согнул мундштук гармошкой и закурил.
Какое-то время помолчали. Федор снова довольно крякнул и расправил плечи. По его телу пошло приятное тепло. Тимофей тоже откинулся в кресле, тоже закурил и спросил:
— Ты-то один живешь? Ни с кем не сошелся?
