Наталья на скорую руку пожарила картошки, принесла от себя квашеной капусты, и братья переместились из комнаты на кухню. Какое-то время посидели втроем, потом соседка ушла: «Ладно, не буду мешать вам, разговаривайте». Федор уговаривал её остаться, но она сказала, что у неё там «стирка идёт», и ушла. Попили чаю с пряниками, и минут через двадцать Тимофей стал собираться.
Федор на прощание хлопнул его по плечу:
— Ну давай, счастливой дороги тебе. Ты это… не серчай на меня. Привет там супружнице передавай, вместе как-нибудь приезжайте.
Тимофей кивнул, но буквально на пороге вдруг остановился и серьезно посмотрел на брата:
— Вдвоем ведь мы с тобой, Федьша, остались. Вдвоем…
— Ну так не вчера же остались! Давно уже, чего ты…
— Давно… А я вот только намедни это и понял по‑настоящему. И вот, знаешь, что… Понял, что я ведь тебя… — он как-то смутился и умолк, опустив глаза.
— Чего — ты меня?
Тимофей махнул рукой:
— Да ладно… Так это я. Не бери в голову… — и, не оборачиваясь, он пошел прочь вниз по деревянной лестнице.
Через три недели в дверь к Федору снова постучали. На площадке стояла почтальонка.
— Телеграмма вам.
— От кого? — щуря глаза, спросил Федор. — От Зинки, что ли?
— Не знаю, сами смотрите, — она протянула ему бланк с извещением. — Вот здесь распишитесь. Число, время и подпись поставьте.
— Ручку-то давай, — Федор пытался разглядеть, что написано на бланке. — Погоди, я очки возьму…
Он сходил за очками, вернулся и расписался в извещении. Почтальонша ушла. Выйдя из темного коридора на свет, Федор прочитал: «Тимофей умер. Похороны семнадцатого. Лена».
«Как это? — растерянно подумал он, садясь на диван. — А сегодня какое? Шестнадцатое, кажись. Погоди, как помер-то? Он же вот только что у меня был». Федор повертел телеграмму в руках, посмотрел на неё с обратной стороны — нет ли там ещё чего, свернул вдвое, снова расправил. Потом встал и пошел из зала во вторую комнату, постоял там у окна, глядя сквозь морозные разводы на одинокий тополь во дворе, вернулся и сел в кресло, в котором сидел Тимофей, когда приезжал к нему.
«Как это — помер? Тимоха, как же это? — думал Федор, нахмурив брови и тупо глядя перед собой. — Ты ж говорил, нас двое осталось, а сейчас, выходит, я один, что ли? Ты как это удумал-то, а? Ты же мне ещё чего-то сказать хотел, да так и ушел, не сказавши. Чего сказать-то хотел, а? Выходит, не договорили мы… — Он тяжело вздохнул и опустил голову. — Тимоха, Тимоха…»
Вдоль стены конференц-зала пансионата «Жемчужный» в два ряда стояли стулья, на которых сидело человек десять. Окна в зале были плотно зашторены, и включенные через один светильники тускло, в полсилы, освещали невысокого мужчину с гитарой, который стоял в нескольких метрах перед сидевшими. На вид ему было лет пятьдесят пять, может, чуть больше. Правильные черты его лица не скрывали усталость, особенно читавшуюся в глазах, которые он время от времени широко раскрывал, начиная при этом часто-часто моргать, словно пытался избавиться от чего-то мешавшего.
— Ну и в завершение своего выступления я хотел бы исполнить ещё одну песню тех лет, — Мужчина поправил висевшую на плече гитару и провел ладонью по коротко стриженым волосам, изрядно побитым сединой. — Думаю, многие из вас должны её помнить, она была довольно популярна, а исполнял её вокально-инструментальный ансамбль «Пламя». Называется песня «Мы строим БАМ», автором слов был талантливый журналист Виталий Петров.
Ударив по нейлоновым струнам, он сыграл небольшое вступление и запел:
Голос у мужчины был довольно приятный. Он пел спокойно, ровно, без надрыва, не забывая время от времени бросать взгляды на сидевших перед ним людей и кивать им, призывая подпевать. Зрители — все люди явно пенсионного возраста — кивали в ответ, улыбались, кто-то тихонько притоптывал, а некоторые действительно пробовали подтягивать слова песни.
Закончив петь, гитарист ударил в последний раз по струнам и поклонился захлопавшим зрителям.
— Спасибо. Спасибо большое, — кивал он с усталой улыбкой.
— Только, кажется, у неё название было просто «Строим БАМ», без «мы», и пели её, как я помню, «Самоцветы», — вставая со стула, сказала ярко накрашенная, загорелая до черноты, морщинистая женщина в широкополой пляжной шляпе.
Гитарист пожал плечами:
— Вполне возможно. В то время одну песню могли разные группы исполнять: «Пламя», «Самоцветы», «Веселые ребята», «Лейся, песня»… Просто аранжировки немного отличались.
