Я притащил гигантскую коробку в гостиную. Руфь тяжело опустилась на
диван, как будто в коробке были плохие новости.
— Это тебе, — улыбнулся я.
— Открывай, подруга, — подначивала Таня.
Руфь прикусила губу.
— Ну зачем ты.
Вся моя любовь поместилась в ответную улыбку.
Она вздохнула, развернула бумагу, аккуратно сложила и убрала ее.
Когда Руфь увидела, что внутри, она задержала дыхание. Я видел, как
она рада видеть машинку. Ее пальцы бережно бежали по корпусу.
— Сошью тебе костюм, — прошептала она.
Я удивился.
— Серьезно?
Руфь кивнула и укусила себя за костяшки пальцев. Она встала и вышла
к наполовину украшенной елке.
— Это тебе, — протянула она два свертка.
Первый оказался книгой. «Американская гей-история». Руки дрожали, когда я листал страницы.
— Смотри, — Руфь открыла оглавление. — Помнишь, я говорила, что
таких, как мы, уважали? Посмотри, здесь целая глава об индейцах. А
еще… — она листала. — Вот о женщинах, живших, как мужчины.
Я плакал.
Эсперанса посмотрела на обложку книги.
— Вечно стригут под одну гребенку.
— Шшш, — покачала головой Руфь. Она протянула мне второй сверток.
— Открой.
Акварель. Кто-то смотрит в небо, полное звезд. Это лицо, которого я
никогда не видел со стороны. Моё.
— Дай-ка поглядеть, милый, — потянулась Таня. — Ооо, Руфь, какое
чудо! Очень похоже.
— Руфь, — сказал я. — Я что, действительно так выгляжу?
Она кивнула и улыбнулась.
— Когда ты едва не умер, я стала рисовать твое лицо. Мне хотелось, чтобы от тебя осталось больше, чем просто воспоминания. Твои глаза
были закрыты, но я хорошо помню, как они светились под ночным
небом.
Руфь села на диван. Мы обнялись. Эсперанса и Таня примостились
рядом на полу.
Мой подбородок дрожал и болел.
— Я искал вас всех так долго. Не могу поверить, что наконец нашел.
Я обнял Руфь снова.
Эсперанса положила руку на мою коленку.
— Знаешь, как переводится мое имя?
Я покачал головой.
— Нет. Но оно красивое.
Она улыбнулась.
— Эсперанса на испанском значит «надежда».
Глава 24
Началась весна. Весь город почувствовал себя немного лучше — мне
показалось, что и на меня люди стали смотреть добрее. Я бродил по
рынку на Юнион-сквер, убивая время. Солнце опускалось за далекие
дома на горизонте. Руфь просила не возвращаться до самого вечера.
Меня ждал сюрприз.
Я постучал в свою дверь и дождался, пока она откроет. Руфь вытерла
руки и провела меня в спальню.
— Закрой глаза, — велела она. — Помнишь, ты разрешил сделать в
комнате все, что я захочу?
Я улыбнулся и кивнул.
— Открывай.
Я осмотрелся и поднял взгляд к потолку. Вот оно что!
Сел на кровать и упал на спину, глядя на потолок. Руфь покрасила его
бархатным черным с вкраплениями знакомых созвездий. Черный фон
переходил в светлый по краям. На горизонте виднелись очертания
деревьев.
Руфь легла рядом.
— Нравится?
— Это нечто! Ты подарила мне настоящее звездное небо. Но послушай, это рассвет или закат?
Она улыбнулась.
— Ни то, ни другое. Или оба. Это странно?
Я медленно кивнул.
— Да, в каком-то смысле это странно.
— Одного без другого не бывает, — отозвалась она. — Мне тоже трудно
принять двойственность, но я работаю над собой. Подумала, что окажу
тебе помощь.
Я вздохнул.
— Мне хотелось бы знать наверняка.
Руфь положила ладонь мне на грудь.
— Это ни день, ни ночь, Джесс. Это та бесконечная возможность, что
помещается между ними.
Руфь лежала совсем близко. Я чувствовал ее дыхание. Мы дышали в
такт. Она провела рукой по моему животу и опустила глаза. Я закусил
губу.
— Я боюсь, — ответил я на ее молчаливый вопрос.
— Почему? — спросила она. — Потому что я ни день, ни ночь?
Я зажмурился. Я потеряю ее, если совру. Я потеряю ее, если буду
честен.
— Да, — признался я. — В каком-то смысле. Помнишь геометрическую
прогрессию? Двое таких, как мы — тройной риск.
Руфь перевернулась на спину.
— Никто не узнает.
Я смотрел в мое небо.
— А еще я боюсь не оказаться с тем, кто день наверняка. Или ночь. Фэм, с которыми меня сводила судьба, были моим якорем. Я чувствовал себя
нормальнее рядом с ними.
Руфь улеглась на мою руку.
— Ты был рассветом или закатом?
Я грустно улыбнулся.
— Одного без другого не бывает.
Мы вздохнули.
— А еще, если честно, есть кое-что другое. Я не позволял никому
прикасаться к себе. В некоторых местах. Мне страшно, что ты станешь
тем, кто это сделает. И мне страшно, что ты не сделаешь этого. Мои
любовницы были замечательными, но никогда не переступали через эту
невидимую линию. Они были нежны, но не лезли в душу. Ты — наоборот, уже по мою сторону линии. Некуда спрятаться. Поэтому мне страшно.
Руфь грустно улыбнулась.
— Смешно. Я бы действительно хотела этого с тобой.
Мы лежали в тишине. Я поцеловал ее волосы.
— Знаешь, Руфь, у меня так давно не было секса, я уже позабыл о нем.
Кто знает, что я теперь за любовник? Пожалуйста, не оставляй меня.
Давай решим позже. Ты мне нужна.
Руфь поцеловала меня в губы.
— Ты тоже мне нужен.
Я взял ее за руку, удивляясь снова и снова, до чего у нее крупная кисть.
Она отвернулась. Я поцеловал каждый ее палец.
— Когда мне разбили челюсть, я много молчал и думал, — сказал я. — Я
читал, настоящие воины говорят перед битвой: «Сегодня хороший день
для того, чтобы умереть».
Руфь улыбнулась.