Виноградники первыми чувствуют весну. И мы с ними — когда приходит
время заниматься землей, мы чувствуем, что она уже пахнет весной.
Мужчины подрезают лозы, мы привязываем их к дощечкам. Женщины
всегда работают вместе на винограднике, Джесс. Это тяжелая работа —
собирать виноград. Но это замечательное время. Я помню только наш
смех и разговоры. Все истории начинаются одинаково: «Помнишь, когда…».
Руфь проверила, не сплю ли я.
— Мне было восемь лет, когда дядя Дэйл решил, что пора мне подрезать
лозы с мужчинами. Мать отказалась. Она с тетей и бабушкой забрали
меня с собой. Они знали, что я не такая, как мужчины.
Голова болела. Руфь погладила меня по плечам.
— Дядя Дэйл сказал ей, что мне не хватает мужского присмотра. Отец
рано умер. Дэйл брал меня на охоту. Он рассказывал о холмах, где жили
индейцы. Правительство прорубило дорогу по древнему кладбищу. Это
было неправильно. А еще Дэйлу не нравилось, как меня растят. В мне
не было ничего мужского, и он боялся, что это его вина. Однажды мы
брели по индейскому холму. Облака летели, бросая тени на землю и
озеро. Дядя Дэйл был недоволен. Я думала, что он перестанет брать
меня на прогулку. На вершине холма я увидела мужчину с длинными
темными волосами. Дэйл заговорил с ним. Потом показал на меня и
сказал: «Учу парня быть мужчиной». Его голос был безрадостным, как
будто он заранее признал поражение. Мне было стыдно. Но мужчина
положил руку на плечо дяди Дэйла. «Оставь парня в покое». Дэйл
повесил голову и кивнул. После этого он посмотрел на меня иначе.
Руфь плакала. Я погладил ее по волосам.
— Я так хотела, чтобы он меня любил. И после того случая всё пошло на
лад. Раньше он никак не мог поверить, что я не вырасту мужчиной. Но
после того дня мы больше не ходили на охоту. Мы просто гуляли. Холмы
ему нравятся больше людей. Мне нравилось быть рядом с ним.
Она высморкалась.
— Через много лет мы заговорили о той встрече. Дэйл сказал, что ничего
не помнит. Наверное, это индейский дух, сказал он мне. Я не знаю, что
было на самом деле. Но в тот день всё равно что-то произошло. Наши
отношения изменились, а ему трудно в этом признаться.
Я поменял положение головы.
— Джесс, тебе нельзя спать. Джесс!
Я потерял сознание.
Дни шли, а я то приходил в себя, то терял сознание. Руфь привела
какую-то женщину. У нее были теплые руки. Она очистила затылок от
крови. Руфь поила меня через трубочку. Моя кровь осталась на
постельном белье, на вышитых подушках, даже на уютных стенах
спальни Руфь.
Раньше Руфь шила. Теперь она рыдала. Мне было стыдно. Я занял всю
ее жизнь, и пятна моей крови трудно оттирались.
Однажды утром я почувствовал ее прохладный поцелуй на моем лбу. Я
забыл про челюсть и попробовал заговорить. Не получилось. Я закрыл
лицо руками. Она положила сверху свои ладони.
— Ты поправляешься, милый. Посмотри. Посмотри мне в глаза.
Она держала в ладонях мою голову, как хрустальный шар. Я смотрел на
нее и задавался вопросом: с чего я взял, что ей можно навязаться?
Она посмотрела в пол.
— Я сделала что-то плохое, Джесс. Хотела помочь. Сходила в твою
квартиру, нашла телефон твоей работы. Подумала, если скажу, что ты
болеешь, они не уволят тебя. Но я сказала про тебя «она». Думаю, теперь все же уволят.
Руфь дотронулась до моего лица.
— Ты злишься?
Я покачал головой. Подумаешь, ошибка. Я вспомнил, как Даффи сделал
такую же, и наконец простил его.
Я помахал рукой, чтобы попросить блокнот. Руфь принесла. Правую руку
саднило, но написать все-таки удалось. Я написал то, что я боялся не
успеть сказать. Руфь прочитала вслух: «Спасибо за твою любовь». Мы
заплакали.
**
Не дожидаясь, пока начну говорить, я зашел в агентство и написал на
бумажке, что ищу работу. Меня тут же вывели в смену. Я ценный
работник! Рождество было близко, и бюро еле справлялись — даже в
три смены — с потоком заказов рекламных агентств. Я соглашался на
всё. Мне нужны были деньги.
Ночью я погружался в строки текста. Лицо подсвечивалось бледным
огнем монитора. Корректорские коды стали поэзией. Буквы на белом
фоне пели. Эту мелодию было слышно. Смысл в музыке, не в словах.
На рассвете я обнаруживал себя в тренажерном зале, останавливаясь
на минуту только при сильном головокружении. Я хотел забраться в тело
поглубже. Ярость и страх не вырывались из зашитого рта. Я выпускал их
из мышц.
Я боялся взорваться. Тренажерный зал поначалу помогал снимать
напряжение, но со временем он стал одним из источников его. Бомба
тикала. Взрыв близился.
Я плохо спал. Было страшно отключиться и никогда не прийти в себя.
Руфь волновалась, когда я надолго уходил. Это было видно по ее лицу, когда я стучал в дверь, чтобы сообщить, что вернулся домой.
— Где тебя носило? — спрашивала она, протягивая белковый коктейль.
Ответ был необязателен.
Одним декабрьским утром я забрел на пляж дальнего скалистого берега.
Я брел мимо волн, думая о том, сколько моей жизни ушло в пользу
извечных страха и молчания. Убивало ли молчание Рокко? Или
безымянного слугу? Что я скажу, когда швы наконец можно будет снять?
**
Бригадир третьей смены выдал чек за два дня до рождества. Утром я
пойду в офис и заберу деньги. Мне нужен подарок для Руфи.