среду, иначе вас уволят.
Похоже, он не понимал, что мы сами хотели уйти.
— Ты не понимаешь, что значит работать на сталелитейном? — напирал
я.
Он крикнул в ответ:
— Да зачем это вам нужно? Хотите выглядеть мужиками?
— Да! — проревел я. — В каком-то смысле. Всё, что у нас есть своего, это одежда, байки и работа. Можно кататься на Хонде и работать в
переплетном цеху. А можно — на Харлее и сталелитейном заводе.
Другие бучи рано или поздно уволятся, а мне не хочется зависнуть на
потогонке с отсталыми профсоюзными деятелями.
Я знал, что говорю жестокие вещи, но отступать было некуда.
— Если ты не понимаешь, я тебе объясню, — сказал я.
— Я понимаю, что это тупость, — ответил он. — Заводу велели набрать
пятьдесят женщин, но никто не говорил, что их нельзя будет уволить.
Если пятеро из вас проработают девяносто дней до вступления в
профсоюз, я съем перчатку Джима Бони.
Я рассердился.
— Теперь это моя перчатка, — рявкнул я и повесил трубку.
Вечер вторника был прохладен. Мы кружили вокруг бочек с огнем. Ночь
тянулась бесконечно. Живот подводило при воспоминании об
установочном совещании.
— Ты думаешь, мы сделали неверный выбор? — спросила Джен. Я
молчал.
Чертов Даффи, думал я. Ничего он не понимает.
Первые пятьдесят человек в очереди сдали анкеты и получили
приглашение вернуться назавтра в полночь. Весь следующий день за
окном мело ветром и снегом, но мы с Джен решили выйти на новую
работу.
Мы бродили по заводу, как будто инопланетяне, приземлившиеся на
ржавую морщинистую планету. Звуки казались лишними. Домны красили
небо в красный и оранжевый.
Бригадир забрал наши бумаги.
— Пошли, — бросил он и повел нас на улицу.
Ветер задувал со всех сторон. Мелкий снег кружился ураганчиками.
Бригадир взял лопату и копал, пока заступ не ударил по металлу.
— Слышите? Рельсы.
Он выдал нам по лопате.
— Чистить снег.
Он глянул на мою левую руку. Я обвязал ее шарфом, но холод
пробирался внутрь. Железо жгло кожу.
— Ты можешь работать? — кивнул он на руку.
— Ага, — сказал я. — Сколько тут рельсов?
Он уже уходил и бросил через плечо:
— Копай всю ночь, до конца не доберешься.
Джен и я уставились на сугробы. Она швырнула лопату.
— Я слишком стара для этого дерьма. Они будут издеваться, пока мы не
уволимся.
Она была права.
— Пошли, — сказала она. — Я отвезу тебя домой.
Я сидел у окна до зари и смотрел на снегопад. Было понятно, что с
бывшего завода меня уже уволили. Я не вышел в первую рабочую смену
после забастовки. Когда на горизонте забрезжил рассвет, я пошел туда.
Даффи приехал на работу, и я вышел навстречу. Его взгляд был
непонятным.
— Что тебе нужно? — спросил он вежливо и холодно.
— Ты был прав, — слова вылетали из меня, как кашель.
Он покачал головой.
— Я не рад, что оказался прав.
Я пожал плечами.
— Это неважно. Я здесь, чтобы извиниться. Я ошибся.
Он обнял меня за плечи.
— Я тоже ошибаюсь. И думаю о них потом. Помнишь, ты хотела
получить ту же работу, что и Лерой?
Я кивнул.
— Ну так вот, — продолжил Даффи, — ты отступила, чтобы Лерой
получил ее. Ты сказала, что бучам не рады на профсоюзных собраниях.
Я просил тебя подождать. Твои проблемы тоже важны. Просто не было
сил сразу на всё. Возможно, со стороны могло показаться, что они
неважны. Прости, Джесс. Если бы я мог повернуть время вспять, я бы
привел и Лероя, и всех бучей на собрание, и сказал бы: мы все
профсоюз, каждый из нас! Это моя ошибка.
Томми и Даффи были единственными мужчинами, от которых я слышал
слова извинения.
— Я пойду, — сказал я. — Я тебя отвлекаю, ты опоздаешь.
— Погоди! — махнул он. — У меня кое-что есть для тебя.
Он открыл дверь машины и выдал мне пакет.
— После того, как мы выиграли, я достал тебе это. — Ему было неловко.
Он снял перчатку и пожал мою руку. — Прощай, Джесс. Спасибо.
— За что?
Даффи улыбнулся.
— Ты многому меня научила.
Он отвернулся и ушел.
Я шел домой под снегом, стараясь ни о чем не думать. Дома я развернул
подарок. Книга была обернута в газету и обвязана золотой ленточкой, оставшейся от рождества.
Автобиография Мамаши Джонс, организатора забастовок и
профсоюзного лидера. На обложке Даффи написал: «Для Джесс. С
большими надеждами».
Я выглянул в окно и посмотрел на сугробы. Вот бы сначала проживать
всё начерно, а потом вернуться, чтобы исправить содеянное.
**
Я сидел в баре и нервно курил в ожидании Эдны. Жюстин приподняла
бровь: — Еще не пришла?
— Кто? — не моргнув глазом, уточнил я.
Жюстин улыбнулась и подняла бокал, провозглашая тост:
— За любовь… или похоть?
Моя защита дрогнула.
— Я жду ее всю неделю. И потом, когда она приходит…
— Ой, — засмеялась Жюстин, — она чувствует то же самое?
Я пожал плечами.
— Кажется, я ей нравлюсь.
Жюстин наклонилась вперед:
— Так за чем же дело стало, дорогой?
— Не знаю. У нее никого нет. У меня никого нет. Кто нам может
запретить, верно?
Жюстин молчала.
— Но это неправильно. Джен мой друг. Она рассказывала важные вещи, доверялась мне. Мы никогда снова не будем друзьями. И все равно, как
только я вижу Эдну, я хочу ее до боли.
Жюстин молчала.
— Скажешь что-нибудь? — уточнил я.
Жюстин пожала плечами.
— Ты должен выбрать сам.
— Ну спасибо.
Эдна вошла в дверь. Нам не удавалось скрывать чувства. Она смотрела