Разумеется, на свои доходы ведущего врача-нейрореаниматолога Кьёнг мог бы позволить себе куда более роскошное жилище где-нибудь в фешенебельном районе Коулуна. Но он утверждал, что эта бамбуковая хижина на сваях напоминает ему детство. Будто бы до трехлетнего возраста (да что он там может помнить до трехлетнего-то возраста?!) он жил вместе с родителями точно в такой же плетенке и помнит, как по утрам плясали пылинки в солнечных лучах, пробивавшихся в расщелины между рассохшимися стволами. Поэтому в первую же неделю после окончания мединститута он с докторской педантичностью обследовал все прибрежные поселки и через неделю поисков купил у местных властей этот большой и добротный дом, пустовавший последние лет десять. По-хозяйски отремонтировал его, сменил крышу, укрепил сваи, отмыл с присущей врачам любовью к порядку и стерильной чистоте, выскреб полы и стены, застелил циновками, заставил новейшей техникой и зажил себе в удовольствие, едва ли не каждую неделю приводя сюда новых женщин, одна роскошнее другой.
Хижину Кьёнга я узнал сразу, по припаркованной напротив навороченной широченной «Колеснице императора» цвета бархатного бордо, перегородившей собой почти всю улицу. Сибарит хренов. Я протиснулся между машиной и стеной дома, поднялся по хлипким ступенькам и постучал в дверь.
– Открыто, только ручку поверни, – донеслось из дома.
– Да помню я о твоей ручке, помню – пробурчал я. – О ней вся Поднебесная знает.
Действительно, о том, что у Кьёнга нет замков ни на одной двери, знала вся деревня. Он охотно помогал местным жителям, фактически работая негласным деревенским лекарем и наотрез отказываясь брать плату за свои услуги, поэтому ему платили неподдельной любовью и уважением и оберегали его жилище, как зеницу ока.
– Ну, здравствуй, братишка! – Кьёнг подошел ко мне и вдруг прижал к себе с неожиданной для него горячностью. – Ты не представляешь, как я рад, что ты приехал!
И тут же немного отстранился, скользнул по мне цепким взглядом, как рентгеном просветил.
– Я видел мастера Джана. Он сказал мне, что ты прилетел три дня назад.
Я пытался связаться с тобой, но не смог. У тебя всё в порядке?
Я отвёл взгляд.
– В порядке… почти…
Ну что он на меня
– May, если с тобой что-то случится… Ты же знаешь, насколько ты мне дорог! Могу я тебе чем-то помочь?
Я с трудом сглотнул, помедлил. Если бы он знал, насколько он дорог мне… или не дорог, раз всё же сумел договориться со своей совестью, пришёл к нему?
– Ты сейчас один?
– Уже один, – Кьёнг улыбнулся. – Отправил её домой на такси.
Я прошёл на кухню, сел-провалился в приземистое ротанговое кресло, выстланное изнутри мягчайшей подушкой, и рассказал ему всё. И про то, как неожиданно посреди душной летней ночи уловил третий слой в переводимой мною работе, и про то, что мне удалось узнать о профессоре Линге, и про повышенное внимание ко мне со стороны китайских спецслужб, и даже про мучившие меня сомнения в нормальности собственной психики. Умолчал лишь об одном: о том,
– Насчет своей психической состоятельности можешь не волноваться. По крайней мере, пока. Это я тебе говорю, как врач.
Кьёнг устало потер виски. Да уж, веселая у него выдалась ночка. Сначала полночи бурной любви с пышногрудой девицей – я посмотрел на чёрный кружевной лифчик, второпях забытый на кухонном столе… размер четвёртый, не меньше – а теперь вот я со своими бредовыми идеями.
– А насчет нашего языка… Вот уж не думал, что ты в это влезешь. Думал, далеко ты, до России не дойдет. Ну да ладно. Раз уж всё равно влез… Короче говоря, дела обстоят так. Последние лет пять действительно начали ходить слухи о появлении третьего слоя в ново-китайском. Особенно в наших медицинских кругах. Ты знаком со строением головного мозга?
Я кивнул головой. Ещё бы, когда всю жизнь балансируешь на грани безумия, волей-неволей начинаешь интересоваться, что там скрывается под твоей черепной коробкой.
