Стараюсь ответить как можно более нейтрально. «Да, можно кофе попить, когда у тебя будет минутка между тренировками. Классно, что ты выдержала мой скучный рассказ».
Раз сто я перечитываю это сообщение, чтобы убедиться, что в нем нет и намека на мою излишнюю заинтересованность ее приглашением. Я терпеть не могу все эти интриги при построении отношений, но с человеком, известным на всю страну, надо выдержать дистанцию.
По-моему, текст сообщения хороший. Самым последним делом было бы написать правду: «Ты – мой идеал, не хочешь ли нарожать от меня детей». К счастью, авторедакторы до такого еще не дошли.
Отец не хотел, чтобы кто-нибудь приходил на его похороны. Тем не менее я позвал Сами поддержать меня на случай, если не смогу справиться с чувствами. Хотя при жизни в отношениях с отцом проблема была, скорее, в бесчувственности. Сейя, мать Сами, тоже захотела прийти проститься с отцом.
В Ассоциации лиц, страдающих нарушениями памяти, мне на этот день выделили работника, чтобы он сводил маму на еженедельную реабилитацию. Нас, провожающих отца в последний путь, всего трое, если не считать персонала из часовни при кладбище. Похороны проходят в соответствии с последней волей отца. «Никого не обременять, дешевый гроб, еды не надо, достаточно кофе и сухариков. Ни приторных речей, ни приторных пирожных».
Священник произносит несколько избитых фраз, благословляя отца в последний путь. На все про все ушло не больше четверти часа. Папа не любил долгих торжеств и пустой болтовни. Я прощаюсь с мамой Сами перед часовней. Она крепко обнимает меня и долго не отпускает.
– Бедный мальчик. Как ты?
– Все хорошо. Спасибо, что пришли.
– Звони мне, если какая-то помощь понадобится. Я недавно прошла через всю эту бумажную волокиту с документами Мартти, так что в целом представляю себе, что чиновники от тебя потребуют.
В объятиях Сейи хорошо. От нее исходят тепло и нежность, которых не было у моих родителей. Я бы провел весь день у нее на груди. Сейя гладит меня по голове и заглядывает мне в лицо, в глазах у нее стоят слезы. Сами выглядит смущенным.
– Ну ладно, мама. Пойдем уже. Созвонимся.
– Созвонимся.
Мне не хочется, чтобы Сейя меня отпускала. В ней есть что-то, чего я не могу объяснить. Я и в детстве об этом думал. Мне нравилось в доме у Сами больше, чем у нас. В ласковых глазах Сейи таилась какая-то красота и защита. А теперь прибавилось и что-то другое. То, что мне хотелось бы разгадать.
Сами поворачивает голову к своей маме. Я киваю ему, хотя мне и не нравится, как он смотрит на нее.
Я точно, до запятой, выполняю последнюю волю отца. С кладбища мы с Сами отправляемся ко мне. В ближайшем магазинчике я купил упаковку сухариков. Завариваю кофе.
– Эти сухари похожи на папину жизнь.
Сами смеется моей шутке. Он знал отца и хорошо понимает, что я имею в виду. Сами спрашивает, как я себя чувствую. Считает это своей обязанностью, хоть и знает, что разговаривать о конкретных вещах трудно. Мы всегда старались избегать разговоров о чем-то конкретном.
Отвечаю обтекаемо.
– Да ничего так. Ну, ты сам знаешь, каково это – когда умирает отец.
– Это все-таки несколько разные случаи. Наш старик умер скоропостижно, от инфаркта. Не успел уладить свои дела, да и было бы время – ничего не привел бы в порядок.
– Пожалуй, такой внезапный конец и лучше. Этот вариант с болезнью – реально дерьмовая штука. Конечно, можно утешаться тем, что есть время высказать все свои мысли. Но ведь болезнь длилась целых пять лет, а все важное можно сказать за пять минут. И вот до этих пяти минут – пять лет гнетущей тишины.
Какое-то время, приличествующее обстоятельствам, мы сидим молча. Затем Сами спрашивает о том же более прямо.
– Ну как ты, Песонен, справишься?
– Справлюсь. Такие уж они, эти отцы.
– Какие?
– Да вот такие… Сначала они тридцать лет орут и поносят тебя, а потом умирают как раз тогда, когда вы готовы наконец поговорить друг с другом о важном.
– О чем?
– Ну, о том, почему ты был таким кретином. Да что уж теперь… Вряд ли отец доставит еще какие-то неприятности из могилы. Сейчас мама не дает расслабиться. Вернее, не она, конечно, а ее тяжелая болезнь.
Сами натягивает куртку и, уходя, прощается, как это принято у нас, финских мужиков, – что-то среднее между объятием и похлопыванием по плечу.
Ну вот, один уже в могиле. Наверное, родители испытывают что-то подобное, когда дети взрослеют и съезжают от них. Меньше забот, меньше хлопот. С живыми принято встречаться на Рождество за праздничным столом, а с мертвыми – на кладбище.
Я задумался о родителях. Из-за их затянувшегося брака и у меня жизнь не сложилась. Отец спрашивал про амортизаторы на катафалке. Я был тем самым амортизатором в их отношениях. Пытался переводить на понятный язык невнятные послания родителей друг другу и разрешать конфликты между ними.
Они сказали, что не расставались из-за меня. На момент развода мне было тридцать четыре. Говоря формально, я не рос в неполной семье, но на самом деле нет такого возраста, после которого человек не может получить детскую травму.
