– Ой, извини, ты не один… Я тебе раз десять звонила, а тут проходила мимо и решила вот занести пирожные «Мокко», я как раз сделала.
Беру большой контейнер из маминых рук, испепеляя ее злобным взглядом. Катья улыбается и встает, чтобы поздороваться с мамой за руку.
– Здравствуйте, я – Катья.
– Сейя Хейнонен. Мама Сами.
– Ну хорошо, мама, увидимся! Пока.
Катья встает между нами.
– Выпейте с нами кофе.
– Да я уж, пожалуй, пойду…
– Да, маме нужно идти…
Но Катья проявляет решительность, и вскоре мы уже неловко сидим за кофе. А вдруг это знак свыше? Возможно, мама спасает от разрушения мои отношения?
– И давно вы… впрочем, не мое дело, конечно.
– Не твое, разумеется. Мы собирались смотреть с Катьей фильм, так что…
– Спасибо за кофе. Занеси потом при случае контейнер. Хотелось бы повидаться как-нибудь в спокойной обстановке.
Наконец мама уходит, и мы остаемся вдвоем расставлять посуду в машине.
– Ты мне хотел что-то сказать.
– Да. Значит… Мне очень неудобно. До тебя у меня долгое время была всего одна подружка, ну, то есть это не какая-то случайная связь. Ну вот. Она спортсменка, занимается виндсерфингом. И она не просто дала мне от ворот поворот, а наградила чертовой кондиломой.
С минуту Катья молчит. Ставит последний бокал в переполненную посудомоечную машину. Делает это подчеркнуто медленно.
Я жду приговора. Вот и все. Ни фильма, ни отношений, ни планов на будущее. И главное – никакой семьи. Катья вряд ли ценит в людях венерические болезни.
Наконец она все-таки взрывается безудержным смехом. Мне должно бы стать легче, но делается обидно.
– И что тут смешного?
– Да нет, я просто…
Она никак не может успокоится и продолжает хохотать.
– Прости, Сами. Но … кто-то тут задержался в подростковом возрасте.
– Черт, разумеется, это я! Но я просто доверился этой спортсменке.
– У меня венерическая болезнь в последний раз была в двадцать один год.
– Значит, все-таки была. Ты с виду такая…
– Отличница и юрист?
– Да, ну, правильная такая.
– Спасибо. С твоей стороны было очень смело все честно рассказать.
– Я и сам удивлен. Подумывал приплести какие-нибудь религиозные соображения, чтобы увильнуть от интима…
– Ничего, Сами, еще успеется. Так посмотрим фильм?
Я горжусь собой. Это работает. Честность – непривычное для меня свойство на рынке отношений. Неужели я стал лучше по своим человеческим качествам? Хотя, конечно, это я еще не все о себе рассказал.
Мы смотрим фильм и довольно рано ложимся спать после тяжелой трудовой недели.
Спим обнявшись. Это трудно. Мысли забегают далеко вперед. Но тяжело только физически, морально я себя чувствую легко, как никогда.
Может быть, дело в честности? Это и есть ключ к счастью?
Я стою у маминого гроба в одиночестве. Не хотел никого беспокоить, похорон в последнее время хватает. Помогающие мне работники из нашего церковного прихода тактично отошли в сторону, чтобы я мог попрощаться.
Я хотел бы сказать что-то красивое. «Мама, это было потрясающее путешествие!» Теперь так принято говорить обо всем, кроме поездок. Но это не было потрясающее путешествие. Начало было хорошим, во всяком случае, я не помню, чтобы в моем детстве было что-то плохое. Но потом жизнь покатилась по ухабам.
Мамина болезнь усложнила жизнь до такой степени, что ее смерть показалась даже избавлением. Тут опять приходит на ум притча про стакан – он наполовину пустой или полный? А может быть, от него остались одни осколки? Да и был ли стакан? Можно ведь пить и прямо из бутылки, хотя и она полупустая.
Что осталось от мамы? Пара ваз, какой-то хлам и пятидесятипроцентная вероятность заболеть тем же расстройством памяти. Незавидное наследство, из-за которого не нужно ссориться с братом или сестрой: «Давай так – тебе болезнь, мне – ваза».
Пожимаю руки работникам прихода, они помнят меня с похорон отца. Пастор берет меня за руку и серьезно смотрит в глаза.
– У тебя было много горя в последнее время. Сил тебе.
– Спасибо. Это, вероятно, на какое-то время последнее печальное событие. Простите, что доставил вам столько хлопот.
– Приход существует для людей. И двери церкви всегда открыты для тебя, здесь с тобой разделят твою скорбь.
– Спасибо, буду иметь в виду. Посмотрим, придет ли скорбь. Пока что я чувствую опустошенность.
– Печаль может настигнуть тебя и позже. Она всегда меняет формы. Но одно бесспорно. Горе надо выплакать.
По переулку, разделяющему парк, бреду от кладбищенской часовни на большую улицу к автобусной остановке. Пока я не очень скорблю. Да и что такое скорбь? Возможно, в моей ситуации надо безутешно рыдать сиротскими слезами, не вставая с колен. Но слезы не приходят. Мы, сироты, на удивление сильные духом и закаленные.
Разумеется, я испытываю и чувство облегчения. И свободу. Радость, что этот хаотичный этап жизни закончился. Правда, я не знаю, ждет ли меня впереди что-то хорошее. Но в любом случае – другое.
Солнышко из-за тучи выглядывает поприветствовать меня: «Ну что, мужик, как ты, сиротинушка?» Кажется, солнце обращается ко мне с чем-то вроде этого. Ничего не говорит это жалкое солнце. Но правильно было бы сказать.
