Сами придет ко мне развесить картины. Надо обставить дом по-новому, как-то жить дальше. Некоторые картины из тех, что любил Мартти, я убрала в кладовку, а вместо них повесила те, что нравятся мне. Понемногу дом становится уютным.
Одну симпатичную фотографию Мартти я поместила в раму, на память. Сами грустно смотрит на нее.
– Сколько тут папе лет?
– Примерно столько же, сколько тебе сейчас. Это он на танцах в Саариниеми.
– Красивый.
– Да, тогда был красавцем.
– Куда повесить?
– Повесь, скажем, вон туда…
Показываю Сами подходящее место для портрета отца. Почетное, рядом с книжной полкой, но чуть в сторонке, чтобы он не смотрел прямо на меня, когда я лежу в кровати. Не беспокоил. И кто знает, вдруг ко мне кто-нибудь еще да и заглянет на кофе? Неловко, если старик будет за мной наблюдать.
Сами карандашом делает пометку на стене и сверлит отверстие. Он выглядит довольным. Надо его разговорить.
– И как у вас с Катьей?
– Хорошо. Очень хорошо.
– Она мне показалась приятной девочкой.
– Так и есть. Очень хорошая. А как у тебя дела? Не нашла себе какого-нибудь друга?
– Да что ты плетешь? Какие еще друзья в моем возрасте. С Синиккой разве что кофе попьем.
– Да ладно тебе. У тебя самый лучший возраст. Сходи куда-нибудь на танцы. Или установи на телефон приложение для знакомств… добавь огоньку в свою жизнь.
– Да ну тебя с твоими огоньками да приложениями. Сверли давай дырку да помалкивай.
Неужели Сами что-то заметил? Я даже Синикке боюсь об этом рассказывать, примет меня за сумасшедшую. Недавно натолкнулась в магазине на сына Песонена, и он пригласил меня на кофе. Ну, ни о какой романтике, понятное дело, речь не идет. Бедняжке просто нужно, чтобы его пожалели, он столько горя пережил.
Катья хочет познакомить меня со своими родителями. Ее зубная щетка уже поселилась у меня в ванной. И с болезнью все-таки удалось справиться. Даже она не стала препятствием между нами.
Катья работает прокурором, и мне кажется, что профессия наложила отпечаток на ее личность. Она этично подходит к своей работе. Переживает из-за некоторых решений, когда отправляет преступников в тюрьму.
Мне хотелось бы рассказать ей о своей ситуации с байкерами. Она наверняка дала бы дельный совет. Но, с другой стороны, я поставил бы ее в неловкое положение. Может, лучше подождать подходящего момента?
Накануне встречи с родителями Катьи у нас на работе принимали делегацию из филиала нашего концерна в Польше. Вечером для коллег устраивалось торжество. Времена Кекконена [60] и его политика в отношениях с соцстранами остались в прошлом, но традиция обязательно пить водку с восточными торговыми партнерами осталась.
Поляки оказались славными ребятами. В самом начале вечера мы успели обсудить культурные особенности финнов и поляков. Мне выпала честь сидеть на ужине рядом с региональным директором нашей компании в Польше. Обучаю его основам финского языка.
– По-фински «за ваше здоровье» будет «киппис». Но вы можете сказать просто «хёлёкюн кёлёкюн».
– Холлики коллики?
– Да.
– В Польше мы говорим «на здровие»!
– На здровие!
Финны никогда не говорят «хёлёкюн кёлёкюн», но почему-то всегда учат этому иностранцев. Этим вечером мне и вовсе не хотелось бы произносить ничего подобного, но начальник заставляет меня пить вместе со всеми.
– Эти поляки нам очень важны. Для нашей компании это самый большой рынок в Европе.
– Завтра я встречаюсь с родителями Катьи, и в личном плане для меня чертовски важен именно этот «рынок».
– Ну уж пару-то рюмок водки ты можешь выпить.
– Я очень плохо переношу алкоголь.
– Давай потерпи. Если мы сможем привлечь Польшу к новым проектам по возобновляемой энергии, то к ним присоединятся и другие страны Восточной Европы.
Шеф потянул за нужную ниточку, и я ступаю на скользкую дорожку, продолжая развлекать поляков, хотя совершенно не выношу чрезмерных возлияний и полночных посиделок. Мы поем, подзадориваем друг друга, пьем и снова поем.
Я возвращаюсь с вечеринки уже во втором часу ночи. Не очень четко себе представляю, как водка и энергетическая промышленность связаны друг с другом, но, если верить моему начальнику, какая-то связь имеется. И за эту связь мне придется заплатить высокую цену.
Наутро состояние мое просто жуткое. В прошлый раз я выпил столько же крепких напитков лет пятнадцать назад. Тогда меня рвало, и я поклялся, что такого больше не повторится. К сожалению, не получилось.
Катья приезжает за мной в девять. Я пью кока-колу, чтобы как-то облегчить похмелье, но становится только хуже. Мысленно проклинаю поляков персонально и как нацию в целом. Ругаю и себя за мягкотелость.
По дороге Катья замечает, что я совсем плох.
– Развернемся?
– Нет-нет. Пройдет.
– Надеюсь. Ты уж держись!
