Таким образом, представляется очевидным, что действительно эффективное и систематическое решение проблемы гражданской войны и жестоких режимов не лежит в плоскости военно-полицейских интервенций, проводимых развитыми странами. Но можно найти и еще один выход.
Эта книга посвящена признакам угасания войны. Чуть ли не на всем протяжении истории человечества этот почтенный институт считался естественной, неизбежной, а зачастую и желательной составляющей взаимоотношений между людьми. Однако за последнее столетие он, похоже, утратил свою привычную приемлемость и уходит в прошлое примерно таким же образом, как некогда стали достоянием истории рабство и дуэли. Хотя возможность войны как таковой сохраняется, самая обсуждаемая ее разновидность – большая война, или война между развитыми государствами, – становится все менее вероятной, поскольку эти страны контролируют собственные судьбы и пришли к решению, что война друг с другом не должна входить в их планы. Сегодня даже на подсознательном уровне мы не допускаем возможности войны между странами развитого мира, многие из которых, как Франция и Германия, раньше были врагами. Война между ними не рассматривается как один из сценариев развития событий – его даже теоретически придется отвергнуть не в силу его нерациональности, а потому, что он абсурден[457].
Примерно той же траектории, видимо, следуют и многие другие формы войны, включая межгосударственные войны в целом. Из всех разновидностей войны сохраняются преимущественно гражданские конфликты, многие из которых представляются совершенно неотличимыми от организованной преступности или высокоинтенсивного криминала, а также военно-полицейские интервенции – спорадические и не предполагающие больших потерь усилия развитых стран по прекращению тех гражданских войн, которым удалось завладеть их вниманием, и смещению тех немногих режимов, которые развитые страны считают злонамеренными. В попытке истолковать эту примечательную историческую тенденцию мы делали акцент на изменении отношения к войне как главной независимой объяснительной переменной, уделив особое внимание предпринимателям от идеологии, которые разработали и «продали» общественности некогда новую идею, что от войны следует отказаться.
В этой главе мы рассмотрим три вопроса. Во-первых, угасание войны необходимо поместить в более широкий контекст. Во-вторых, нужно оценить альтернативные объяснения этого процесса, которые не сосредоточены на изменении отношения к войне как институту. В-третьих, необходимо дать экстраполированный прогноз, изучив вероятность того, что война, которая и так уже, в сущности, сведена к криминальным пережиткам, в будущем полностью исчезнет.
Явное угасание войны или же по крайней мере наиболее обсуждаемых ее разновидностей может быть составляющей более масштабной, присутствующей по меньшей мере в развитом мире тенденции к отказу от приемлемости ряда форм преднамеренного, умышленного убийства. Например, на протяжении столетий шли на спад детоубийства и человеческие жертвоприношения, хотя, как напоминает Барбара Эренрайх, некогда эти «практики были широко распространены в различных культурах – от небольших племен до могущественных урбанизированных цивилизаций»[458].
Дэвид Гарленд дает следующее обобщение недавних тенденций: «В настоящее время историки преимущественно, пусть и не единодушно, сходятся во мнении, что начиная с 1700 года произошло изменение отношения к насилию: нарастала антипатия к любым проявлениям жестокости, а появление новой структуры чувственности трансформировало природу отношений между людьми и их поведение»[459].
