Кейсен склонен минимизировать экономические издержки войны до начала Нового времени, хотя, как было показано в главе 3, они могли быть чрезвычайно высокими как для победителей, так и для проигравших – вспомним о том, что выражение «пиррова победа» появилось благодаря битве, произошедшей еще в 279 году до н. э. Кроме того, гражданские войны зачастую становились запредельными упражнениями в мазохизме, уничтожавшими обе стороны конфликта, а многие примитивные войны, по сути, приводили к гибели целых обществ. Как отмечает Лоренс Кили, для примитивных обществ издержки войны выше, чем для государств или империй, поэтому последние могут позволить себе воевать чаще. Однако факты, похоже, говорят об обратном. Германии на восстановление экономики после Второй мировой войны потребовалось пять лет, а Япония, изначально более бедная и сильнее пострадавшая в ходе этой войны, восстанавливалась менее десяти лет (см. рис. 1). Для Соединенных Штатов как одного из победителей Вторая мировая была выгодна как политически, так и, возможно, экономически, а относительные потери в масштабе численности населения у США были мизерными в сравнении с аналогичными показателями других стран во многих предшествующих войнах. «Самый принципиальный вопрос, – утверждает Алан Милуорд, – заключается в том, поглощали ли военные издержки все большую долю растущего ВВП участвовавших в войнах стран. Если рассматривать войну как вариант экономического выбора, то при таком критерии подсчета сколько-нибудь заметной долгосрочной тенденции к увеличению стоимости войны не наблюдается»[475]. Опыт двух мировых войн подтолкнул многих людей к выводу, что они не хотели бы его повторения, но по меньшей мере для некоторых стран-победительниц это не проистекало из беспрецедентной политической и экономической невыгодности данных войн. Более того, как и в случае с тезисом Ховарда, проблема заключается в том, что резкое ускорение экономического роста в Европе после промышленной революции сопровождалось не только случившейся в итоге активизацией движения за мир, но и возрождением романтического стремления к войне как некоему очистительному процессу. Полноценная ядерная война, безусловно, была бы ужасна как для победителя (если он вообще будет), так и для проигравшего. О сомнительном вкладе ядерного оружия в предотвращение будущих больших войн уже говорилось (а также не стоит забывать, что и после Хиросимы было множество войн без применения ядерного оружия). Однако тезис Кейсена в основном относится к войнам доядерного периода.
В последние лет десять развернулась бурная и интригующая дискуссия о способности демократии вызывать неприятие войны или вести к нему[476]. В значительной степени ей способствовали эмпирические наблюдения, в соответствии с которыми демократические государства никогда или почти никогда не начинали войн друг с другом.
Корреляция между неприятием войны и демократией представляется мне принципиально сомнительной. Подобно самым важным идеям последних нескольких столетий, представление о нежелательности и неэффективности войны, равно как и представление о демократии как хорошей форме правления, в целом следовало одной и той же траектории: сначала они были приняты на севере Европы и в Северной Америке, а затем, преодолевая множество травматичных препятствий, постепенно приживались и в других местах. В рамках подобного представления подъем демократии связан не только с нарастанием неприятия войны, но и с утратой позиций такими феноменами, как рабство, религия, смертная казнь или, скажем, курение, в то время как все более приемлемыми становились капитализм, научные методы познания, права женщин, защита окружающей среды, аборты и рок-музыка[477]. Кроме того, несмотря на преимущественно одинаковую траекторию, процессы распространения демократии и неприятия войны, по сути, не были синхронизированы во времени: если движение к демократии началось примерно в 1800 году, то антивоенное движение стартовало где-то столетием позже. Противники представления о связи между демократией и поддержанием мира нередко указывают на войны или сходные с ними ситуации, в которых участвовали демократические государства. Большинство из этих случаев имели место до Первой мировой войны, то есть до того, как антивоенные настроения получили широкое распространение[478].
