Демократия, как утверждал Генри Менкен, представляет собой «теоретическое представление, будто народ знает, чего хочет, и заслуживает того, чтобы желаемое предоставлялось ему в должном объеме». В основе своей демократия – это не мистика, а просто удачный трюк для аккумулирования предпочтений людей. Демократическая общественность, порой находящаяся под большим влиянием ловких лидеров, в зависимости от ситуации может хотеть самых разных вещей, но в дальнейшем меняет свои предпочтения (см. таблицу 5). Таким образом, если людям придет в голову, что они хотят войны, они будут к этому стремиться[484]. До 1914 года демократии были особенно готовы к войне, в том числе и с другими демократиями: в ходе Фашодского кризиса мир между Францией и Англией, вне всякого сомнения, висел на волоске, да и противниками в Англо-американской войне 1812 года и в Первой мировой тоже, в общем-то, были демократии. А если бы в 1898 году жестокие порядки на Кубе установила не полудемократическая Испания, а, скажем, демократическая Бельгия, это едва ли снизило бы возмущение Соединенных Штатов колониальным правлением на острове[485]. Из недавнего: совсем не очевидно, что «ястребы», избранные депутатами парламента Иордании, хоть немного согласятся умерить свою враждебность к Израилю, исходя из того, что последний является демократическим государством. Разнообразные настроения в пользу войны можно было обнаружить в выборных парламентах бывшей Югославии в начале 1990-х годов или в 1999 году в момент начала конфликта между Индией и Пакистаном, где на тот момент существовал демократический режим. Если бы Аргентина была демократической страной во время оккупации Фолклендских островов в 1982 году (кстати, оказавшейся очень популярным начинанием), Британия едва ли бы отреагировала на этот инцидент менее жестко. По замечанию Мириам Фендиус Эльман, изучение первоисточников приводит к выводу, что «важен не столько факт наличия в стране демократической формы правления, сколько приверженность правящей коалиции мирным методам разрешения конфликтов». Эльман обращает внимание, что страны Латинской Америки, как и большинство африканских государств, не будучи демократиями, участвовали лишь в нескольких межгосударственных войнах (Аргентина, например, в течение столетия до фолклендской авантюры 1982 года вовсе не воевала)[486].
Таблица 5. Послужной список демократии
Таким образом, хотя сторонники демократии зачастую ратовали и за неприятие войны, между этими феноменами, по-видимому, нет причинно-следственной связи. А длительный мир, которым наслаждались развитые страны после Второй мировой войны, конечно же, был достоянием не только демократических государств, но и, что более важно, стран, находящихся посередине между авторитарным Востоком и демократическим Западом. Даже если между демократией и отсутствием войны существует какая-то логическая или умозрительная связь, этот феномен невозможно объяснить с ее помощью.
Продолжительное отсутствие войн может объясняться увеличением объемов торговли и наращиванием других международных взаимосвязей. Но даже если подобная корреляция действительно имеет место, отсутствие войны представляется ее принципиальным следствием, а не причиной. Расширение торговли и взаимосвязей может укреплять или усиливать мирный процесс, но ключевым фактором в рассматриваемом отношении, скорее всего, останется изменение отношения к войне.
Часто указывалось, что войны и вооруженные конфликты между странами приводят к сокращению торговли между ними. Напротив, если пара некогда враждовавших государств придет к устойчивому миру и война между ними будет крайне маловероятной, то, скорее всего, коммерсанты с обеих сторон используют возможность наладить взаимовыгодные торговые связи. Например, Эдвард Ярдени указывал, что холодная война, помимо прочего, была гигантским торговым барьером, но как только она закончилась, торговые и иные связи значительно активизировались[487]. Одной из причин примечательного расширения международной торговли в Европе XIX века, несомненно, было беспрецедентное отсутствие войн на континенте, хотя торговые взаимосвязи, очевидно, не помешали Европе в 1914 году погрузиться в Первую мировую войну[488]. Именно мир провоцирует и стимулирует торговые и иные взаимосвязи, а не наоборот.
Но применение тезиса о взаимозависимости к иным войнам, кроме межгосударственных, затруднительно. Гражданские войны, гораздо более распространенные, чем войны между государствами, и гораздо более разрушительные для их участников, обычно ведутся между группами, взаимозависимость которых, экономическая и иная, близка к тотальной. Лоренс Кили в своем исследовании примитивных войн приходит к выводу, что «экономические обмены и смешанные браки создавали наиболее богатую почву для возникновения насильственных конфликтов… Обмены между обществами представляют собой благоприятный для конфликтов и тесно связанный с ними контекст»[489].
