Со времен Первой мировой войны развитые демократические страны возглавляли процесс превращения неприятия войны в системную основу международных отношений. Как полагают некоторые сторонники взаимосвязи демократии и мира, это объясняется тем, что демократическая норма ненасильственного разрешения конфликтов все шире распространялась на международной арене. Однако, как уже отмечалось, развитые демократии необязательно придерживались пацифистского подхода, особенно после того, как он потерпел столь явный провал в попытке предотвратить Вторую мировую войну. Кроме того, как отмечалось в главе 5, в годы холодной войны демократии в ситуациях приближающейся угрозы были готовы вести подрывную деятельность, угрожать противнику, а иногда и применять военную силу. В некоторых случаях такие действия направлялись даже против режимов, которые претендовали на статус демократических, например в Иране в 1953 году, Гватемале в 1954 году, Чили в 1973 году и, пожалуй, Никарагуа в 1980-х годах[479]. Кроме того, как показано в главе 7, демократии иногда использовали военную силу в своих разрозненных попытках наводить порядок в мире после холодной войны.
Демократии действительно не воевали друг с другом, а поскольку до последней четверти XX века таких режимов за пределами развитого мира было немного, именно эта статистическая закономерность наиболее явно задает гипотетическую связь между демократией и миром. Однако развитые демократии вряд ли нуждались в демократии как таковой, чтобы прийти к представлению о нежелательности войн между ними. (Едва ли для этого требовалось и «американское превосходство», вопреки отдельным мнениям по этому поводу[480].) Кроме того, в отношении множества диктаторских и прочих недемократических режимов, не создававших угроз в годы холодной войны, демократии придерживались подхода «живи и дай жить другим», а на деле зачастую поддерживали и приветствовали такие режимы, если считали их занимающими нужную сторону в конфликте с коммунизмом.
Кроме того, авторы, прослеживающие взаимосвязь между демократией и миром, уделяют мало внимания рассмотрению этой корреляции с точки зрения основной проблемы этой книги: предполагаемая склонность демократий к миру не всегда шла им на пользу в ситуациях, когда демократии сталкивались с гражданскими войнами, в особенности с сепаратистскими требованиями. В некоторых случаях демократии справлялись с этими проблемами, не прибегая к насилию и убеждая потенциальных сепаратистов отказаться от своих стремлений к независимости (как это было в Канаде или Бельгии) или же позволив им уйти (как в случае «развода» Чехии и Словакии). Тем не менее сепаратизм привел к войне в демократической Швейцарии в 1847 году[481] и в Соединенных Штатах в 1861 году, причем в последнем случае война была чрезвычайно жестокой. Кроме того, демократии вели много войн за сохранение своих колониальных владений (одна лишь Франция после Второй мировой участвовала в шести подобных столкновениях). По мнению Джеймса Фирона и Дэвида Лейтина, такие конфликты во многих отношениях можно рассматривать как, по сути, гражданские войны[482]. Безусловно, демократическим странам зачастую удавалось решать проблемы с колониями мирным путем, в основном предоставляя им независимость. Однако схожие способности демонстрировали и авторитарные государства, например когда Советский Союз ушел из Восточной Европы, а затем и сам распался – оба эти процесса почти не сопровождались насилием.
Широко распространено и мнение о том, что демократии стремятся к миру, поскольку их структура требует от политических лидеров готовности к компромиссам и получения поддержки граждан. Однако для выживания авторитарных режимов также требуется развивать навыки поиска компромисса, причем у всех таких режимов есть собственные структуры поддержки, чьи интересы необходимо обслуживать, например церковь, землевладельцы, потенциально мятежные элементы в городах, номенклатура, аристократия, члены правящей партии, военные, крупный бизнес, полиция или спецслужбы, кредиторы казначейства, потенциальные соперники в борьбе за трон или недовольные крестьяне[483].
