Взрыв, в который превращается спокойный мгновение назад Зейн, ударной волной смывает тьму и тишину. Резким движением плеч он оборачивается, хватает Лиама за одежду. Стук, с которым друг Гарри врезается в окно, звучит угрожающе.
— Я могу это исправить, — зловеще шепчет Зейн, и этот шёпот оглушает.
Узкие бёдра прижимают Лиама к оконной раме, лишая возможности двигаться. Тела близки, и электрические искры напряжения густеют вокруг них, расходясь по комнате широкими кругами. Зейн сдавливает пальцами шею сзади, до боли. Лиам скулит. Или всхлипывает. От его щеки, от распластанных по стеклу пальцев звездой расходится запотевшее пятно.
Гарри инстинктивно распахивает дверь, не думая об объяснении, просто стремится на помощь другу.
— Зейн, я искал тебя…
Хрипота голоса Гарри разбивает сотканный из электричества кокон между родственными душами. Исковерканное эмоциями лицо Зейна разглаживается, вновь превращается в холодное, идеально красивое лицо мраморной статуи без чувств и порывов, когда он оборачивается. Делает шаг в сторону от Лиама.
Гарри не в силах скрывать беспокойство, и тянет несмело руку в сторону друга. Лиам, кажется, до сих пор не может вдохнуть, оглушённый проявленным Зейном напором. В опустошённым смертью здании слышно лишь подвывание поднявшегося за окном ветра и пока ещё тонкий, едва слышный перестук капель ночного дождя.
— Ли.
Вопреки любым ожиданиям Лиам выворачивается из-под тянущейся обнять руки и сбегает. Он выскакивает за дверь, словно обожённый прикосновением ада, но Гарри успевает заметить красноречивый ответ его тела: не только горящие от стыда щёки, но и топорщащиеся в паху штаны.
Уголок губ Зейна дёргается в ухмылке — этот раунд остался за ним.
〄〄〄
Луи снова будит боль. Ноющее ощущение фантомных пальцев на горле, теснота в груди. Вопреки желанию рассудка рука сама ложится на пустующее место слева. Гарри нет рядом, и Луи чувствует нагретую смесь облегчения и тревоги. Он не желает смотреть в глаза собственной паре, — чувство вины и отвращения к себе словно черви копошатся в чреве его сознания, — но и отпустить Гарри в мире, полном опасностей, не в силах.
— Он с Зейном и Лиамом, — подсказывает Саманта. — Не волнуйся: он многое пережил и стал гораздо сильнее.
Когда её слова нарушают одиночество, приглашают к беседе, Луи поворачивает голову. Больше нет смысла притворяться спящим.
Найл посапывает в середине скопления сбившихся одеял и полотенец. Его не волнуют ни твёрдый пол, ни набирающий силу перестук капель дождя за дверью. И даже прижимающаяся Элизабет, словно кошка, свернувшаяся у него под боком, не может нарушить крепкий сон.
Луи долго подбирает подходящий ответ, но ни одна из возможных отговорок не звучит реалистично или хотя бы отчасти удовлетворительно, а позволить Сэм залезть в своё сознание он не может — наружу вылезет слишком много сомнений и страхов. Никто из них этой ночью, последней, — если всё получится — в заражённой стране, не готов отвечать на сложные, жизненно важные вопросы.
Опасен ли Луи для Гарри? И что будет с ними дальше?
Поэтому, не боясь потревожить сон друзей, Луи тихо произносит ничего не значащее:
— Хорошо.
Полотенце шелестит. Саманта вытаскивает из под него руку с обломанными грязными ногтями и кладёт поверх его руки.
— Пока их нет, а эти двое спят, — она с застывшими в глазах смешинками кивает на подругу и Найла, — самое время рассказать, что именно мешает тебе вернуться к нам окончательно.
Мерзкий вкус во рту, не покидающий Луи с момента первого пробуждения, вновь скапливается под языком. Всё более кислый и прогорклый. Игнорировать его становится невозможно.
— Я не менее опасен для него, чем окружающий мир.
Слова сами срываются с языка. Саманта на удивление спокойно реагирует: не поднимает в удивлении брови и не морщит пренебрежительно рот. Девушка понимает его страх.
— Что, если я кого-то убил? Вас не было двое суток. В это время любой мог приехать в те дома, чтобы спрятаться.
Луи сжимает свои волосы у корней, чтобы спрятать дрожь пальцев. Что-то в лице Саманты, в округлившемся очертании губ, замерших в удивлении глазах, пугает его.
— Сэм? — тревожится всё сильнее Луи.
Он не знает, о чём она думает, но видит, как напряжённо её мозг выискивает нужные слова. В трепете ресниц, в повороте головы она прячет от него взгляд, словно скрывая истину.
— Саманта?
— Понимаешь, Луи. Даже если ты что-то сделал… Это был не ты!
Тихий шёпот сомнений превращается в невообразимой силы крик. Внутри Луи сжимается ледяной обруч волнения, набирающего силу. Всё громче, всё сильнее становится беспокойство. А Саманта будто специально медлит, кусает губу в нерешительности, в то время, как Луи мечтает услышать правду. Пусть это будет приговор, пусть она вынесет его вместе с произнесёнными словами обвинений, лишь бы только этот мучительный момент тишины и неясности остался позади.