Законы, предложенные народному собранию Эфиальтом и Периклом, были приняты. У ареопага отобрали почти все его полномочия. Он вел теперь только некоторые судебные дела: об умышленном убийстве и членов вредительстве, отравлении и поджогах. Кроме того, ареопаг наблюдал за оливами — священными деревьями богини Афины — и судил тех, кто осмеливался их срубать, а также за священными округами божеств по всей Аттике. Зато все остальные ответственные привилегии ареопага перешли к совету пятисот, частично к народному собранию и судам. С этого момента именно совет пятисот следил за соблюдением законов и привлекал к ответственности виновных в их нарушении. Каждый гражданин имел право представить в него жалобу на чиновника. В определенных случаях совет мог приговаривать не только к штрафу и тюремному заключению, но и к смерти.
Напрасно пытался Кимон добиться отмены уже принятых законов. Демократы защищались и атаковали, не стесняясь в средствах. Снова ожили и стали распространяться отвратительные сплетни об Эльпинике. Их отзвуки мы еще слышим в комедии, созданной несколько десятилетий спустя: «Кимон был человек неплохой, но вот беда, очень уж любил выпить, да и поступал легкомысленно. Кроме того, часто ночевал в Спарте, оставляя свою Эльпинику одну-одинешеньку»[27].
Но что действительно больше всего повредило Кимону, так это бесславное возвращение из-под Ифомы. Теперь демократов охотно слушали даже те, кто еще совсем недавно считал себя сторонником Кимона. Демократы говорили: «Спартанцы нас оскорбили. Наконец-то показали, что они о нас думают: считают нас людьми, способными на любую подлость и предательство. Чего же стоили все попытки Кимона подружиться со Спартой? Если даже он, самый, горячий ее сторонник, встретил подобный прием, то как бы спартанцы поступили со своими противниками? Нет, Кимонова политика была бессмысленной». Поэтому, когда весной 461 г. до н. э. демократы обратились к народному собранию с вопросом о том, стоит ли проводить «суд черепков», ответ был утвердительным. В результате Кимон отправился в десятилетнее изгнание.
Вскоре Эфиальт пал жертвой подлого убийства. Следствия никто никогда не проводил и преступников не нашли. Конечно, и тогда, и позднее сторонника демократов утверждали, что убийцы принадлежат к лагерю олигархов: они мстили за изгнание Кимона. Коварная рука поразила человека, уничтожившего всевластие ареопага и укрепившего права народа. Но были и другие мнения: «Убийцу не схватили, потому что не хотели этого сделать. У власти сейчас демократы, значит, на них прежде всего и лежит вина за промедление и нерасторопность. После смерти Эфиальта демократов возглавил Перикл. Если кому-то преступление и принесло выгоду, то прежде всего ему».
Такие нелепые обвинения нельзя было принимать всерьез. Фактом, однако, оставалось то, что смерть Эфиальта вознесла Перикла, ранее остававшегося в тени, на первое место в государстве. Он возглавил правящую партию, и, хотя не занимал никакого официального поста (только позднее его стали постоянно избирать стратегом), было известно, что народное собрание будет голосовать согласно с его волей. Потому-то все афинские граждане, все жители городов, входивших в Морской союз, все руководители греческих и соседних государств с интересом приглядывались к этому мужчине 30 с небольшим лет, который отныне определял политику великой державы и в какой-то степени — судьбы тогдашнего мира.
Часто спрашивали, что представляет собой сын Ксантиппа и потомок Алкмеонидов? Каковы его взгляды, вкусы и слабости? Но Перикл оставался загадкой для всех. Кроме того, что он неравнодушен к женской красоте, о его личной жизни ничего не было известно. Всегда серьезный, Перикл держался с достоинством, даже улыбка редко освещала его спокойное лицо. Можно было видеть, как глубоко погруженный в мысли, он идет одной и той же дорогой — от дома к агоре. Никогда не принимал приглашений на приемы и пиры. Одевался скромно и опрятно, всегда следя за тем, чтобы правильно лежали складки хитона. Жил экономно, хотя и обладал большим состоянием. Перикл очень редко произносил речи и, очевидно, поэтому всегда овладевал вниманием слушателей. Его выступления, деловые, ясные и немногословные, отличались отсутствием какой-либо аффектации. Полушутя, полусерьезно говорили, что, выходя на трибуну, Перикл обычно произносил тихую молитву: «Боги! Сделайте так, чтобы я не сказал больше, чем нужно для дела».
Но именно простые, безыскусные слова были гораздо убедительнее, нежели мутные потоки пустопорожних фраз, которые обрушивали на своих слушателей мелкие политики. Тот, кто слушал Перикла, охотно соглашался 6 его идеями и предложениями, ибо приходил к неоспоримому выводу: вот человек, для которого на первом месте всегда находятся интересы дела. Как ясно он представил все «за» и «против». Конечно, он совершенно прав, и в данном случае надо поступать только так, как он советует.
