Я велел ей сторожить ворота, а сам потихоньку выскользнул на улицу и начал обходить разных знакомых. Иных застал дома, других нет. Во всяком случае собрал всех, кого только мог. В ближайшей лавке мы взяли факелы и вошли в дом. Служанка открыла нам ворота. Те, которые вошли первыми, увидели Эратосфена лежащим с женщиной, а остальные — уже стоящим на постели и абсолютно нагим. Я ударил его — он упал. Мы стянули ему руки назад и крепко связали. И тут я крикнул: «Что, захотелось испоганить мой дом?» А он только умоляюще лепетал: «Плохо, плохо я сделал, признаю. Не убивай меня! Возьми деньги, дам тебе сколько хочешь!» Он скулил, а я только и ответил: «Не я тебя убью, а законы нашего города, которые ты, проклятый распутник, нарушил. Ты опозорил меня, мою жену и детей!»
Так он нашел ту судьбу, которую законы нашего города уготовили людям, совершающим подобные преступления. Эратосфен вовсе не был схвачен на дороге, как утверждают мои обвинители, и не искал спасения у домашнего очага, да это и не было возможно, коль скоро руки у него были связаны, а я его крепко держал»[32].
Дело об убийстве Эратосфена слушалось через 30 лет после смерти Перикла, но подобные случаи имели место и при нем, и ранее. В Афинах издавна действовал закон, позволяющий оскорбленному мужу самому, без суда, на месте свершить правосудие, лишь бы при этом присутствовали свидетели. И если Перикл действительно соблазнял замужних женщин, как упорно и повсеместно утверждали в Афинах, то он должен был бы соблюдать чрезвычайную осторожность не только для сохранения своего доброго имени.
Эллины с радостью встретили весть о заключении мира с персами. Только в Спарте и Коринфе она могла возбудить страх: теперь Афины обрушатся на них всей своей мощью. Но даже и там отдавали себе отчет в том, что в истории Эллады наступил великий момент, ибо кровавое противоборство с Персией длилось уже полвека, с момента восстания в Милете. Оно заполнило жизнь двух поколений и закончилось, что бы ни говорили враги Перикла, успехом, превосходившим самые смелые мечты бойцов под Марафоном и Фермопилами. Кто бы мог подумать тогда, когда бесчисленные полчища Ксеркса, подобно вышедшей из берегов реке, затопили Беотию и Аттику, а воины на кораблях у Саламина видели дымы горящих Афин, что через 30 лет «царь царей» согласится уступить часть своих земель и примет унизительное для него условие не посылать кораблей в Эгейское море.
Но самая большая радость охватила жителей городов, входивших в Морской союз. Целью его существования была война с Персией. Поэтому, создавая союз, греческие города обязались покрывать его военные расходы. Со временем, когда Афины крепкой рукой взяли бразды правления, взносы союзников превратились в обязательную дань, взыскиваемую афинянами со всей суровостью. Пока длилась война, все терпели подобное положение как вынужденную необходимость: попыток выйти из союза было сравнительно немного. Теперь же, после заключения мира, выплата фороса утратила всякий смысл. Сложившуюся ситуацию понимали следующим образом.
Конечно, союз был создан «на вечные времена» и может, следовательно, продолжать свое существование. Мало ли в Элладе союзов, возникших в далеком прошлом и существующих только для того, чтобы вместе чтить божества и заботиться об их святынях. Однако нет никакого смысла платить взносы, да еще такие высокие. К тому же у союза, несмотря на все траты за 30 лет, и так накопилась огромная сумма в 5 тыс. талантов. Коль скоро отпала необходимость в вооружении, ее должно хватить на века. На что пойдут эти деньги? Разве что на жертвы бессмертным богам, приносимые для общей удачи.
Афинянам трудно было ответить на столь весомые доводы. Договор с персами превращался одновременно в могилу Морского союза, являвшегося фундаментом афинской мощи. Перикл прекрасно осознавал опасность — он знал о настроениях союзников. Все считали, что после заключения мира наконец-то наступят перемены к лучшему, ждали награды за долгие годы лишений. Нельзя было не учитывать подобных настроений, одновременно не упуская из внимания и того, что отказ Афин от верховенства в союзе был бы для них политической и экономической катастрофой.
