Проект Гипподама был очень заманчивым, но только в качестве предмета дискуссии. Вероятно, Перикл резко критиковал архитектора, ибо его идеальные государство и общество очень уж напоминали страну, с которой афинянин столько лет вел упорную борьбу, — Спарту. Там тоже были три категории жителей: воины, ремесленники, земледельцы, или спартиаты, периэки и илоты. Но правили только воины, угнетая два остальных класса. Даже если не обращать внимания на это сходство, то все равно в проекте Гипподама было много слабых пунктов. Позднее их точно подметил Аристотель, но наверняка видел уже Перикл.
Ремесленники, земледельцы и воины должны были обладать равными гражданскими правами. Но если земледельцы не будут иметь оружия, а ремесленники — ни земли, ни оружия, то очень скоро представители двух этих классов превратились бы в рабов тех, кто вооружен. Все важнейшие должности тоже достанутся воинам. А коль скоро остальные классы не будут на равных участвовать в управлении, то нельзя быть уверенным в их преданности своему государству.
Далее. Класс воинов должен быть не только хорошо вооруженным, но и многочисленным, таким, как два остальных вместе взятых. В таком случае нет необходимости, чтобы те делили с воинами власть. По Гипподаму, воины должны пользоваться государственной землей. Но возникает вопрос: кто будет ее обрабатывать? Бели сами воины, то чем они, собственно, будут отличаться от земледельцев? Разве только тем, что последние, имея землю на правах собственности, находились бы в несравненно лучшем положении. А если крестьян заставят обрабатывать и свою собственную землю, и государственную, для воинов, то, во-первых, неизвестно, справятся ли они с работой и хватит ли ее плодов для двух семейств, а во-вторых, сразу возникает простой вопрос: зачем же делить землю на частную и государственную? Не лучше ли всю ее отдать земледельцам, чтобы они и сами с нее кормились, и уступали часть урожая воинам? Можно, конечно, предположить, что государственную землю будут обрабатывать какие-то другие люди, не воины и не крестьяне, сидящие на своих наделах, но в таком случае это был бы уже четвертый класс, не имеющий никаких прав и остающийся вне сообщества граждан.
Так же сурово Аристотель осудил Гипподамову систему правосудия, закончив весь этот раздел рассуждениями о том, что вообще не надо менять законы и государственное устройство: «Может показаться, что изменение лучше. И правда, оно полезно в других областях знания, например в медицине, когда она развивается вперед сравнительно с тем, какою она была у предков, также в гимнастике и вообще во всех искусствах и науках. Так, как и политику следует относить к их числу, то, очевидно, и в ней дело обстоит таким же образом. Сама действительность, можно сказать, служит подтверждением этого положения: ведь старинные законы были чрезвычайно несложны и напоминали варварские законодательства.
В первобытные времена греки ходили вооруженные, покупали себе друг у друга жен. Сохраняющиеся кое-где старинные законоположения отличаются вообще большой наивностью. Таков, например, закон относительно убийств в Киме: если обвинитель представит известное число свидетелей из среды своих родственников, подтверждающих факт убийства, то обвиняемый тем самым признается в убийстве. Вообще же все люди стремятся не к тому, что освящено преданием, а к тому, что является благом. Отсюда ясно, что некоторые законы иногда следует изменять.
Однако, с другой стороны, дело это требует большой, осмотрительности. Если исправление закона является незначительным улучшением, а приобретаемая таким путем привычка с легким сердцем изменять законы дурна, то ясно, что лучше простить те или иные погрешности как законодателей, так и должностных лиц: не столько будет пользы от изменения закона, сколько вреда, если появится привычка не повиноваться существующему порядку.
Обманчив также пример, заимствованный из области искусств. Не одно и то же — изменить искусство или изменить закон. Ведь закон бессилен принудить к повиновению вопреки существующим обычаям; это осуществляется лишь с течением времени. Таким образом, легкомысленно менять существующие законы на другие, новые, — значит ослаблять силу закона»[41].
Под подобными рассуждениями наверняка подписался бы обеими руками вождь афинской демократии. И если он даже никогда не сформулировал их так четко, то в своей политической практике действовал согласно с их духом. А это важнее всего.
Как он мало ценит Гипподамовы проекты идеального государства, Перикл показал, когда возник, казалось бы, удобный случай для их реализации. В далеком краю заложили новый город, который должен был стать крохотным, но отдельным и независимым государством. Гипподам тоже принимал участие в его создании, но вовсе не как законодатель, о чем, очевидно, мечтал больше всего. Его задача была скромнее: так же как в Пирее, представить на плане регулярно расположенные прямые улицы.
