Старый ландскнехт привычно поднял и опустил шпагу, и пять батальонов русских гренадер бросились в шты ки. Началась резня — молчаливая, страшная резня в Яковецком лесу. Ренцель сам бился в первых рядах: он мстил за Фрауштадт, за Ильменау, за убитых пленных. И шведы не выдержали русского натиска — бросились бежать к своему лагерю. Роос собрал кучку солдат и шведском редуте, построенном между лесом и лагерем, и на какой-то миг задержал русских. Именно эта задержка позволила шведским артиллеристам вывести двадцать восемь орудий из лагеря и спешно отправить их в Переволочну.
Эта задержка спасла и Мазепу. Увидев русских гренадер, выбегающих из Яковецкого леса, и выходящий навстречу им из Полтавы русский гарнизон, старый гетман не раздумывал ни минуты. Куда девались его хвори и болезни! Как молодой, он вскочил на коня и со своим конвоем, опережая всех беглецов, помчался к Переволочне, не забыв, правда, захватить припасенные заранее переметные сумы с немалой казной.
В отличие от Мазепы граф Пипер до последней минуты не хотел верить в сдачу шведского лагеря. Ведь в лагере помимо двух батальонов шведов было восемь тысяч запорожцев и мазепинцев, хвастливо заверявших короля, что они-де знают, как бить москалей. И вот вся эта толпа вслед за старым гетманом без выстрела бросилась бежать в степи, где им ведомы были все тропы и потаенные родники. Запорожцы и не подумали умирать за интересы шведского короля. Впереди всех бежал полупьяный с утра кошевой атаман Костя Гордиенко, мчавшийся теперь продавать свою саблю и казацкую честь турецкому султану. Шведский лагерь полностью опустел за те полчаса, пока Роос сдерживал у редута русских гренадер. Вслед за казаками бежали королевские повара, конюхи и лакеи.
Пипер и его секретари Цедергельм и Клинкострём бежать не могли, пока не уничтожили секретную королевскую документацию. С трудом разожгли костер. И вот запылала дипломатическая почта, тайная переписка, списки шпионов и доносчиков, документы королевской бухгалтерии.
Меж тем стрельба у редута стихла: окруженный со всех сторон русскими, раненый Роос сдался с тремя сотнями солдат — всем, что осталось от его колонны. Цедергельм испуганно оглянулся в сторону редута и взмахнул руками:
— Граф, они нас всех перебьют!
В эту минуту гренадеры Ренцеля, разъяренные потерями, понесенными в Яковецком лесу и у редута, ворвались в лагерь.
— Лучше сдаться гарнизону Полтавы, там по крайней мере солдаты еще слушают своих офицеров! — решил Пипер и спросил: — А где Клинкострём?
Оказалось, что его давно уже никто не видел,— Клинкострём любил смотреть на сцены капитуляций, но не участвовать в оных.
Через десять минут перед изумленным главным полтавским комендантом Келиным выросло несколько штатских фигур. Одна из них отрекомендовалась, через переводчика, первым министром короля Швеции графом Пипером. И первое, что услышал Келин от Пипера, было чистосердечное признание:
— В одной из фур в нашем лагере, герр комендант, лежит королевская казна — миллионы ефимков. Как бы не разграбили! — Даже в плену граф Пипер оставался прилежным бухгалтером.
Хотя левое крыло шведов и было разгромлено и лагерь их находился уже в русских руках, главная баталия ожидалась впереди. Петр теперь более всего опасался, что шведы, завидев многочисленность русских войск, не примут боя и, как знать, смогут пробиться за Днепр. А там соединятся с войсками короля Станислава и корпусом Крассау, и снова начнется польская чехарда, в то самое время как на юге назревала война с Османской империей.
Вот отчего, увидев, что русская линия намного длиннее шведской, Петр приказал Боуру отослать шесть драгунских полков Волконского к Решетиловке на соединение со Скоропадским.
Борис Петрович, важный, дородный, с фельдмаршальской лентой через плечо, сердито засопел при сем распоряжении. В тот день конечно же не он, Шереметев, а царь был главнокомандующим, но тем не менее в приказе командующим именовался Шереметев, и случись что — ому, Борису Петровичу, первый стыд и позор. Вот отчего он, обычно не решающийся оспаривать царские указы, на сой раз возразил, и возразил твердо.
— Государь, девять батальонов пехоты мы оставили в кагере, пять батальонов отослали к Полтаве, казаков Скоропадского держим у Решетиловки, а здесь еще шесть драгунских полков удаляем с поля перед решающей схваткой. Негоже то, государь, негоже! — бубнил фельдмаршал с тем завидным упорством, которым издавна славился шереметевский род. Говорили, что один из Шереметевых при Иване Грозном двадцать пять лет просидел в ханской темнице в Чифут-Кале, но не уронил свое посольское звание, не стал просить хана о выкупе. Едино, о чем попросил, — переменить комнату, чтобы была с окнами на север, на далекую Родину. Так что ежели Борис
Петрович говорил: «Негоже»! — слово его было весомо. Однако у Петра было .сегодня счастливое настроение человека, которому все с утра удавалось и который знает, что и дале все будет удаваться.
— Борис Петрович! — с укором воскликнул он,— Да неужто не побьем шведа равным числом?
