Здесь Шереметева неожиданно поддержал Репнин, затянув известную генеральскую песню о том, что-де превосходство в силах всегда надежнее!
— Эх, Аникита Иванович, Аникита Иванович! — покачал головой Петр.— Триста спартанцев под Фермопилами все персидские толпы задержали. Надобно и нам в баталии надеяться не на число, а на разум и мужество! — Петра в этот день переполняло ощущение той крепкой и радостной мужской силы и отваги, которые в тридцать семь лет не похожи ни на мальчишеское «море по колено», ни на старческие уловки и хитрости, ибо в эти годы с силой уже соседствует глазомер, с отвагой — мудрость.
Очевидец впоследствии скажет про Полтавскую баталию: Шереметев и Репнин были в центре, Боур на правом крыле, Меншиков на левом. Петр был всюду. Он всюду поспевал, и все ему задавалось в этот день. Задалась и речь, которую он произнес перед выстроенными в строй полками. Петр знал, что тысячи выстроенных перед ним в это погожее летнее утро солдат пойдут сейчас на смерть, и понимал, что, если они дрогнут, заглянув в глаза смерти, и побегут,— их всех скосит железная рука беспощадного косаря, а шведы выйдут на широкий Муравский шлях, по которому впереди них помчится стотысячная ордынская конница, и запылают русские города и села, и потянется русский ясак — женщины и дети — на невольничьи рынки Стамбула. И потому он призвал солдат, как равных себе, ибо от их стойкости сейчас зависит не только исход войны, но — судьба России.
— Воины! — громко обращался к солдатам Петр.— Вот пришел час, который решит судьбу Отечества! Итак, не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество!
Никита слушал Петра, стоя в строю у знамени Новгородского полка. Вспомнились ему почему-то и дедушка-книгочей с его сказками и былинами, и омытый летними грозами далекий, но такой близкий Новгород, и его новая мирная московская жизнь. И пришла великая злость к неприятелю, иноземному захватчику, посягнувшему на эту жизнь.
— А о Петре ведайте,— голос у царя поднялся и дрогнул,— что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе для блага вашего!
Грянули «ура!» новгородцы, за ними кричали Бутырский и Московский полки. «Ура!» катилось все дальше — царь объезжал левый фланг пехотных линий, а в ушах Никиты все еще стоял сильный голос Петра.
Десятки тысяч офицеров и солдат недвижно стояли теперь перед валами своего лагеря и с тревогой вглядывались в пологую ложбину, ведущую к Будищенскому лесу. У всех на лицах был написан один тревожный вопрос: пойдут шведы в атаку или не пойдут?
Три часа прошли в этом томительном ожидании.
— Боюсь, отступят, черти, за Днепр! Гонись потом за ними, меси киселя по всей Речи Посполитой! — с тревогой сказал стоявший рядом со знаменем Бартенев, деловито и сосредоточенно сосавший. свою неизменную трубочку.
И в этот момент его адъютант, красивый и глуповатый малый Петька Удальцов, важно взиравший через подзорную голландскую трубу на позиции шведа, вдруг обернулся и отчего-то шепотом, выпучив свои черные бараньи глаза, сказал:
— Господин полковник, неприятель пошел! Швед идет в атаку!
Стало слышно, как в другом конце пологой лощины, у опушки Будищенского леса (до нее было поболе версты), тонко, по-комариному пропели горны и раздались дальние звуки полковой музыки.
— Ты вот у них в Швеции обретался, Никита, порядки ихние знаешь,— сказал Петька.— У шведа, что, обыкновение такое — ходить на смерть с музыкой?
Никита не успел ответить, его опередил второй знаменщик, сержант Фрол Медведев, мужик здоровенного роста и дюжей силы:
— А вот мы им сейчас покажем, мать их так, как по нашей земле с музыкой расхаживать!
Дерюжный кафтанчик, в который переодели Фрола, трещал под его могучими телесами, а пудовые кулаки высовывались из-под обшлагов мундира.
— Перестань, сержант, раньше драки кулаками махать, стыдно! И переставь знамя во вторую линию! — распорядился Бартенев.
Знамя отнесли к фронту второго батальона Новгородского полка, стоявшего на двести метров сзади, в затылок первому. В свой черед четыре роты батальона были поставлены в затылок друг другу, так что каждая из линий состояла теперь из четырех шеренг. Таким образом, каждый русский полк стоял в двух батальонных линиях и восьми ротных шеренгах, по всем правилам тогдашней линейной тактики.
Колебания шведского короля и Рёншильда перед атакой были вызваны тем, что после разгрома колонн Рооса и Шлиппенбаха у них осталось лишь восемнадцать батальонов пехоты. В результате они могли выставить против двух русских пехотных линий только одну: в четыре шеренги.
