Вот так и случилось, что в то время как вся шведская армия уклонялась влево, обходя редуты вдоль опушки Будищенского леса, эти две колонны уклонялись направо, все еще штурмуя редуты. Шлиппенбах, хорошо помнивший, сколько раз он был бит русскими в Прибалтике, и получивший столь недавно жестокий урок под Лесной, пытался убедить немедля прекратить атаки и идти к главным силам, но старик был упрям и сам повел своих гренадер на штурм непокорного редута, который обороняла одна рота солдат-белгородцев.
Тогда и Шлиппенбах поступил так, как он никогда не посмел бы поступить, скажем, под первой Нарвой: вспылил, бросил своих рейтар и с одним адъютантом поскакал к королю жаловаться на упрямство Рооса.
Афоня давно искал «своего генерала». Лавры Кирилыча, взявшего под Лесной в плен графа Кнорринга, не давали ему спокойно спать. И вдруг — такая удача! Отправленный Романом за линию редутов в передовой дозор, вахмистр увидел, как из-за поперечных редутов, занятых шведами, вынеслись два всадника в богатых плащах и помчались по пустому полю в направлении Будищенского леса.
— Врешь, не уйдешь! — вырвалось у Афони, и, хищно оскалив зубы, он бросился наперерез шведам. За ним устремился десяток драгунов. Увидев русских, шведы стали было заворачивать коней, но Афоня схватил с плеча фузею и с одного выстрела уложил лошадь под старшим шведом. Спутник его остановился, соскочил с коня, бросился на помощь. Когда оба шведа стали на ноги, драгуны уже окружили их кольцом. Старший из шведов выдернул шпагу и с поклоном протянул ее эфесом вперед: гроза Прибалтики генерал-майор Шлиппенбах сдался русскому вахмистру! Афоня был сам не свой от радости. Меншиков дал ему десять червонцев и приказал отконвоировать первого пленного шведского генерала к самому царю. Но доволен Афоня был даже не этим, доволен был тем, что «достиг»-таки Кирилыча.
В то самое время, как пять драгунских полков Меншикова и бригада Ренцеля громили колонны Рооса и Шлиппенбаха, Боур стал по приказу Петра отрываться от шведов и отводить остальную кавалерию на правое крыло русского укрепленного лагеря. Драгуны отходили на полном аллюре, и пыль, поднятая тысячами лошадей, широким шлейфом поднялась к утреннему солнцу.
Шведская кавалерия приняла отход драгун Боура за их паническое бегство, и второе пыльное облако стало догонять первое, так что валы русского ретраншемента скрылись как бы за дымовой завесой. Шедшая тесной колонной шведская пехота двинулась вслед своей коннице и вошла в эту завесу. В результате правое крыло шведов буквально напоролось на пушки укрытого за валами русского лагеря, подойдя к нему на сто метров.
Надобно помнить, что превосходство русской артиллерии под Полтавой было подавляющим. Если шведский король пренебрегал артиллерией и взял на поле баталии всего четыре пушки, то русская армия помимо пятидесяти пяти полковых пушек имела на валах лагеря еще тридцать два тяжелых орудия из специального артиллерийского полка Брюса. Восемьдесят семь орудий по взмаху шпаги молчаливого шотландца разом ударили картечью по плотной колонне шведской пехоты. Правое крыло шведов сразу ударилось в бегство, потеснив свой центр и левое крыло в лощину к Будищенскому лесу. Артиллеристы Брюса послали им вслед еще несколько зал но».
— Молодец, Вилим Яковлевич, добрая работа! — Петр на английский манер дружески пожал руку Брюса — рас целовать не решился: все-таки Брюс — потомок шотландских королей, и черт его знает, как он отнесется к русским троекратным поцелуям, еще обидится невзначай. Длинное лошадиное лицо Брюса стало еще длиннее, что должно было означать улыбку.
— Теперь самое время выводить войска в поле, господин бомбардир. Их кавалерия тоже отходит... — сказал Брюс, как всегда скупо, но рассудительно.
В самом деле, не чувствуя за своей спиной поддержки пехоты, шведская кавалерия также отступала к Будищенскому лесу. В сражении наступило затишье: шведские генералы и офицеры приводили свои войска в порядок у опушки Будищенского леса, русские полки по приказу Петра в шесть утра стали выходить из укрепленного лагеря и выстраиваться перед его валами. Только слева, в Яковецком лесу, не стихала ружейная стрельба.
То был звездный час Меншикова. Он сам повел в атаку своих драгун, которые опрокинули остатки кавалерии Шлиппенбаха и врубились в пехоту Рооса. Под Меншиковым убили третью лошадь, прострелили рубаху, но он гнал и гнал шведов до Яковецкого леса. Роос не уступал ему в упорстве и ярости. Старый генерал сделал, казалось бы, невозможное: остановил бегущих на опушке леса и встретил драгун Меншикова таким дружным залпом, что трети эскадрона Романа как не бывало. Меншиков в ярости подскакал к подошедшей бригаде Ренцеля, прохрипел:
— Ну, Фриц, я загнал их в ловушку! Ату, бери их!
