— Вы стоите, брат мой,— льстиво заметил Станислав,— как стоял когда-то Александр Македонский перед вратами царства Дария. Стоило ему постучать в эти врата, и держава Дария рухнула в одночасье! Несомненно, письмо Мазепы — то добрый знак! — И, указывая на висевшую в гостиной Пипера картину Альтдорфера, польский королек по-иезуитски заметил: — Тайну побед великого Александра постигли только вы, мой король! Разрубите одним взмахом меча гордиев узел, и на востоке вас ждет сказочная Москва! — Хитрый Станислав знал ревностную зависть шведского короля к славе великого македонца.
Отвернувшись к окну, Карл не проговорил — приказал по-солдатски:
— Отпишите Мазепе, пусть ждет моего знака!
Алхимия и фарфор
Восемнадцатый век историки обычно именуют веком разума и просвещения. Но большая часть его современников не находила в нем ни того ни другого. Век начался двумя великими войнами: Северной и войной за испанское наследство. Вслед за тем пошли: война за польское наследство, война за наследство австрийское, Семилетняя война, войны с Османской империей, войны в Америке, войны в Индии, а закончился век пожарами французской революции, потрясшими не только Европу, но и весь мир. Войны несли с собой мор, голод и разорение. Сладкой сказкой казалась мечта о философском камне, который сразу бы исцелил человечество, предоставив ему неслыханное богатство и спокойствие. В погоню за той сказкой отправлялись многие. Оттого неудивительно, что и в век Вольтера процветала, как и в средние века, черная магия, а хиромантия, кабалистика и алхимия почитались занятиями хотя и несколько таинственными, но достойными всяческого уважения. Среди алхимиков были и не верящие ни в бога ни в черта вольтерьянцы, и серьезные немецкие профессора, и знатные венецианские сенаторы, и французские маркизы, но более всего было обыкновенных авантюристов. Ведь XVIII век был не только веком просвещения и Великой французской революции, но и веком заката аристократии. Европейские аристократы все еще жили в своих роскошных дворцах и поместьях, но предчувствие скорой гибели уже стояло в их покоях, и песенка «Аристократов — на фонарь!» носилась в воздухе. Чувство обреченности порождало тягу к таинственному и запретному. В дворянские дворы и замки проник сатанизм, поклонникам которого дьявол казался последним оплотом и последним укрытием от неотвратимо надвигающегося шторма революций. И в сумраке дворянской культуры из столицы в столицу летали, как черные вороны, такие европейские знаменитости — авантюристы и прожектеры, как Джон Ло, самозваный граф Калиостро, беспечальный Казанова, знатный картежник Сен-Жермен. Они были готовы на все: составить прожект удачного освоения обеих Индий и вылечить от мужского бессилия, провести новую финансовую реформу и пустить кровь ожиревшей маркизе. Они всегда знали заветные три карты при игре в фараон и всю жизнь искали философский камень, способный превратить в золото все, чего он касался.
Эти люди стояли лишь на вершине иерархической пирамиды, существующей и среди авантюристов и прожектеров. А внизу, как безвестные тени, скользили их многочисленные младшие собратья, лишь глухие отголоски о деяниях которых донесла до нас история.
Среди таких-то людей случая, к которым матушка-судьба не была особенно милостива, обретался и некий господин Ласкарис, прибывший в Берлин в один из тех сереньких осенних дней, когда мелкий балтийский дождь зарядил на неделю-другую, сбивая с деревьев последнюю листву и обнажая унылое казарменное лицо прусской столицы. Господин Ласкарис остановился во второразрядной гостинице «Зеленый гусь», главными достопримечательностями которой были большая пивная на первом этаже, весьма натуральное изображение зеленого гуся на голубой вывеске и сырые простыни в номерных постелях. Вслед за господином Ласкарисом был внесен его багаж, и вскоре колбы, реторты и микстурные склянки так загромоздили номер, что хозяйка гостиницы, рослая дебелая пруссачка, всплеснула руками, опасаясь поджога или иной порчи со стороны православного архимандрита острова Митилены (так господин Ласкарис отрекомендовался в книге для приезжих).
