Драгунский караульный пост Ивана Зекзюлина был выставлен в кустах у самой реки, в том месте, где в нее впадал ручей, не распоряжением начальника штаба дивизии и Репнина генерал-поручика Чамберса, а по приказу скромного драгунского капитана Маврина, который со своим эскадроном невцев охранял броды через Бабич. Вечером после грозы зарядил мелкий и нудный, совсем мелкий дождь, и солдаты по распоряжению Кирилыча быстренько соорудили шалаш для своего эскадронного командира, совсем недавно сменившего Романа, отозванного ныне к штабу принца Гессен-Дармштадтского.
— Эх, Ромка, Ромка! Как знать, доведется ль снова свидется! — бормотал Кирилыч при расставании со (поим любимцем и, отвернувшись, украдкой смахнул слезу. По служба шла, и Кирилыч столь же исправно заботился о новом своем эскадронном, как и о прежнем, хотя чистенько вспоминал Романа.
Под долгий и нудный дождь капитан Маврин и прапорщик Боярышников, сидя в устроенном солдатами шалаше, пили, дабы не уснуть, матросскую романею, когда прискакал посыльный из караула Зекзюлина. Капрал докладывал, что, услышав на другом берегу реки непонятный шум, он вплавь переправился вместе с солдатом Шахмановым через реку и самолично увидел, как шведы спускали с откоса пушки и устанавливали батарею против моста через Бабич.
А не померещилась ли сия батарея твоему капралу? Может, он тоже хватил добрый стакан романеи от сырости! — рассмеялся молоденький прапорщик, которому выпитый ром явно бросился в голову.
Никак нет! — с полной серьезностью ответил посланец Зекзюлина.— Я ведь и есть тот самый рядовой Шакманов, что ходил с Иваном Петровичем через реку в поиск!
Тут присутствовавший при разговоре Кирилыч поднял фонарь, и офицеры увидели, что рядовой Шахманов промок не только от дождя, но и от невольного купанья в реке.
— Иван Петрович — старый солдат и зря тревогу бить не будет! — Кирилыч сердито посмотрел на смущенного прапорщика.
— Ну -будет, Кирилыч, будет! — прервал излияния вахмистра Маврин и тут же распорядился: — Ты, Боярышников, с солдатом поезжай, пожалуй, к Зекзюлину и проверь, не ложная ли то тревога, а ты, Кирилыч, скачи в штаб к пехоте и доложи о вражеской батарее!
Так стараниями простого капрала Зекзюлина первые точные сведения о неприятельских приготовлениях к ночной атаке и переправе достигли русского лагеря.
Сила шведской армии состояла не только в способности ее солдат сражаться в любую, самую тяжелую непогоду, но и в строжайшей дисциплине и организованности. Вот и сейчас на ночном марше по раскисшей дороге под проливным дождем отборные полки шведов не только не перепутали строй, но вышли к переправе в строжайшем порядке. Гвардия, остготский, делакарлийский, упландский и вестманландский полки подходили один за другим и выстраивались в темноте под дождем на опушке новоселицкой рощи. Здесь же была устроена батарея из двадцати двух тяжелых орудий, направленных на мост через Бабич, охраняемый караулом русских гренадер. Другая батарея из шести полевых пушек, спущенных солдатами на руках с откоса (эти-то пушки и видел Иван Зекзюлин), была установлена прямо на берегу. Лошади-тяжеловозы доставили к берегу и понтонный парк, который так пугал воображение генерала Алларта в Климовичах. Все это совершалось быстро, точно и незаметно для русских, все еще уверенных, что главные силы шведов стоят в лагере у Головчина. Солдаты шли молча, без огоньков, закутав ружья в плащи, дабы не бренчали. Заранее выделенные офицеры-колонновожатые точно вывели полки к Новоселью и выстроили для атаки.
— Все готово к атаке, ваше величество! Осталось только понтоны спустить с откоса! — доложил королю Гилленкрок.
— Оставьте ваши безделки, генерал! Мои гренадеры не барышни и не побоятся промочить ноги! Не медлить ни минуты! Распорядитесь начинать! — приказал Карл.
И вот, нарушая сырую мглистую тишину, взревели шестнадцатифунтовые шведские гаубицы. Вслед за залпом звонко пропели полковые горны, и семь тысяч шведов, уставя штыки, мерно и грозно двинулись на новоселицкий мост, охраняемый отрядом в пятьдесят русских гренадеров.
Какая еще батарея? Какие шведы? Да кто ты таков есть, чтобы мне советы давать?
Генерал-поручик Чамберс, кавалер ордена святого Андрея Первозванного, был, как тогда говорилось, «иноземец старого выезда». Он служил еще при генерале Горшие и за долгие годы русской службы отлично освоил матерный лай. Другой привычкой, которую заимел сей британец в России, было пристрастие к доброй чарке водки, с, которой для него обычно начиналось утро и которой заканчивался вечер. Кирилыч, сочувственно разгля-Iм ним алый нос генерал-поручика, светивший, яко другой Фонарь, еще раз спокойно повторил рассказ о поиске капрала Зекзюлина, обнаружившего шведскую батарею, установленную на вражеском берегу.
