– Свежие.
– Говорю же, были! Что ж я, совсем дурень!
– Дурень не дурень, а третий день водишь по этому проклятому месту, все обещаньями кормишь, – отрезал Сен-Леви. – Когда только кончится эта проклятая чаща! – он зло оглядел лес.
За эти дни Асфеллоты порядком ослабели. Их мало что могло напугать или обессилить, но близость Окоема, вдоль которого они шли, угнетала так, что подчас дышать становилось тяжело. Когда в Каменном погосте Ламор повстречал Паломника, кривой оборотень мигом смекнул, что бирюк подался на гнилые болота.
– Путь знаешь? – спросил тогда Сен-Леви, выслушав Ламора.
– Куды? – прикинулся тот дурачком.
– Через гать через твою, как ее зовут – Старая?
– Дряхлая. Гм. Нет, сударь, не знаю.
Сен-Леви сгреб его воротник, и Кривой почувствовал железные пальцы на свой шее. Ламор совсем близко от себя увидел короткий шрам в углу рта, будто прочерченный чем-то острым, с рваными краями. «Отчего бы такой мог остаться?» – внезапно подумал он, а потом взгляд его уперся в зеленоватые глаза, задумчивые и кроткие. Ламор вспомнил, кто стоит перед ним, и разум его замутился со страху.
– Путь знаешь? – повторил Сен-Леви.
– Р-редко в тех краях бываю… Только слыхал чуть-чуть…
– Веди.
– Смилуйтесь, сударь! – взмолился Ламор. – Живыми ведь потом не выберемся!
Сен-Леви встряхнул его, вроде и не сильно, но Ламор услышал, как хрустнули позвонки.
– Ты про потом не думай, про сейчас помысли. Другого проводника сыщем, а вот тебе другую голову не приставят. Веди, заморыш! – Асфеллот бросил его оземь, и оборотень отполз.
«Заведу в гать и брошу, – решил он, скрипнув зубами. – Авось дорогу найду, пусть их выбираются, как знают!»
Однако бросать не пришлось. Чем ближе подходили к гати, тем тошнее становилось. Муторный страх камнем лежал в животе. И такая тоска наваливалась, что так бы и умер в этом лесу. Тошно было…. Паломнику с Арвельдом на Дряхлой гати пришлось несладко, да и Ламор плевался, но все же они были люди. Разлитый болотиной на краю Синий пояс мертвой границей лег, не пуская к себе Асфеллотское племя.
Сен-Леви шагал, не показывая виду, но двое других сдавали. Лица заливала бледность, зеленоватая, словно от морской болезни, которой ни один из них сроду не страдал, а глаз таких у здоровых людей не бывает. Изумруды в них померкли и отдавали болотом. Ламор все подмечал и нарочно шел потихоньку, останавливаясь на каждом шагу, будто проверяя дорогу – ему и самому соваться в Дряхлую гать радости было мало. Стоял подолгу, вглядываясь в сизый туман, плывший над болотом, а краем глаза все смотрел, живы ли еще его подопечные.
Когда шагнули в самый туман, один из Асфеллотов упал, как подкошенный.
Сен-Леви вытащил из-за пояса флягу, влил несколько капель тому в рот и что-то произнес на своем змеином языке. На его лбу выступили крупные градины пота.
– Жив, сердечный? – с плохо скрытой радостью спросил Ламор.
– Сознание потерял.
– Эк его, бедного, скрутило… – участливо прошептал Ламор. – А ведь мы только-только вошли. Гать-то – она далеко еще!
Второй Асфеллот, облизнув губы, тихо проговорил несколько слов. Наречия их Кривой не разумел, но умоляющий тон понял хорошо. Сен-Леви поднял голову, глянул на Ламора так, что тот вздрогнул: Асфеллот точно мысли прочел. Смотрел миг, будто раздумывал – прибить или нет, потом коротко выплюнул:
– Веди назад!
…Нынче Синий пояс остался позади, Окоем превращался в Поморье, страх уходил, и силы Асфеллотов росли.
– Дальше через мост?
– Ага. Только, сударь, прежде чем через мост идти, сюда вот положено еду класть, – Ламор постучал по камню. – Таков здешний обычай…
– Вот ты его и блюди, – холодно ответил Сен-Леви и легко двинулся по мосту. За ним последовали оба Асфеллота.
Ламор поплелся следом, недовольно бурча. Про обычай оставлять еду на Голодном мосту он слыхал давно и следовал ему свято, оттого что знал: пустых обычаев на Окоеме не водилось. Нынче же в карманах у него ветер гулял, и класть было нечего.
Асфеллоты прибавили шагу, бодро переговариваясь на шипящем языке. Однако не успели они пройти и половины, как сзади послышался топот копыт. Звук нарастал. Сен-Леви, услышав, оглянулся и увидел, как Ламор замер в недоумении. Тем временем невидимый конь выскочил на мост, и в мгновение ока всех расшвыряло в стороны, точно из чащи вырвался вихрь.
Асфеллоты сорвались вниз, Ламор каким-то чудом зацепился за разбитый камень и теперь висел, слушая неистовые проклятья, доносившиеся из болотной жижи.
«А надо было слушать, – подумал он, неуклюже карабкаясь наверх. – Моя б воля, валялись бы там…» А, выбравшись на мост, подобострастно крикнул:
– Судари! Вон там обойдите, вон там, где заросли, ага… Там грязи-то поменьше…
День клонился к вечеру, когда Паломник начал беспокоиться. Он надвинул капюшон и шел, принюхиваясь к воздуху, то и дело останавливался, вслушиваясь в лесную чащу. Беспокойство передалось Арвельду.
– Что случилось? – наконец спросил он. – Паломник, боишься чего?
– Быстрей бы выйти, – невпопад ответил тот.
Они прошли еще немного, когда Паломник вдруг наклонился, подхватил с земли что-то и протянул Арвельду крепкую суковатую палку.
