может наворовать ровно столько, сколько надо, чтобы
угодить на виселицу, так что в его судьбе ничто, в сущно-
сти, не изменилось.
– Эту потерю на службе вашей милости понес не он…
Ее понес я, Джон Рэморни.
– Ты? – сказал принц. – Ты дурачишь меня, или твой
рассудок еще не прояснился после снотворного.
– Даже если сок всех маков Египта сольется в одно
питье, – сказал Рэморни, – его действие на меня рассеется,
когда я погляжу вот на это.
Он вынул из-под одеяла забинтованную правую руку и
протянул ее принцу.
– Если все это развязать, – сказал он, – ваше высочество
увидит кровавый обрубок – все, что осталось от той руки,
которая всегда была готова обнажить меч по первому ве-
лению вашей милости.
Ротсей в ужасе отшатнулся.
– Это должно быть отомщено! – воскликнул он.
– В малой мере уже отомщено, – сказал Рэморни. –
Кажется, я видел здесь только что Бонтрона… Или видение
ада, возникшее в моем мозгу, когда я пробудился, поро-
дило близкий ему образ? Ивиот, позови этого скота – ко-
нечно, если он в пристойном виде.
Ивиот вышел и вскоре вернулся с Бонтоном, избавив
его от наказания, для него не столь уж неприятного, – вы-
пить вторую бутыль вина, потому что первую он уже
осушил и она не произвела на него заметного действия.
– Ивиот, – сказал принц, – не позволяй этой твари по-
дойти ко мне. Моя душа отшатывается от него в ужасе и
отвращении, в его внешности есть что-то столь чуждое
моей природе, что меня кидает в дрожь, как перед мерзо-
стной змеей, против которой восстает инстинкт.
– Сперва послушаем, что он скажет, милорд, – возразил
Рэморни. – Он немногословен, как никто, разве что заста-
вили бы говорить мехи с вином. Ты с ним расправился,
Бонтрон?
Дикарь поднял секиру, которую все еще держал в руке,
и снова опустил лезвием вниз.
– Хорошо. Как ты узнал человека? Ночь, мне сказали,
темная.
– По виду и на слух: одежда, походка, свист.
– Довольно, прочь с моих глаз!. А ты, Ивиот, вели дать
ему золота и вина вдосталь по скотской его природе…
Прочь с моих глаз!. И ты вместе с ним.
– А кого умертвили? – спросил принц, избавившись от
чувства омерзения и ужаса, которое владело им, покуда
убийца был у него перед глазами. – Надеюсь, это только
шутка? Если нет, я должен назвать такое деяние опромет-
чивым и диким. Кого же постигла жестокая участь быть
зарезанным этим кровожадным и грубым рабом?
– Человека немногим лучше его, – сказал раненый, –
жалкого ремесленника, которому, однако, волей судьбы
случилось превратить Рэморни в калеку, черт бы уволок
его низкую душу!. Мою жажду мести не насытит его
смерть – капля воды, упавшая в горн. Я буду краток, по-
тому что опять мои мысли пошли вразброд, только необ-
ходимость еще связывает их на время, как держит колчан
горстку стрел. Вы в опасности, милорд, я это знаю навер-
ное… Вы пошли против Дугласа и притом оскорбили ва-
шего дядю… И вызвали еще неудовольствие отца… что,
впрочем, было бы пустяком, когда бы не все остальное.
– Я сожалею, что вызвал неудовольствие отца, – сказал
принц, предав забвению такое незначительное происше-
ствие, как убийство ремесленника, едва лишь речь зашла о
более важном предмете. – Но если суждено мне жить на
свете, сила Дугласа будет сломлена. Не много пользы по-
лучит Олбени от всей своей хитрости.
– Да… если… если, милорд! – сказал Рэморни. – При
таких противниках, как у вас, вы не должны полагаться на
«если» да «кабы» – вы сразу должны сделать выбор: убить
вам или быть убитым.
– Что ты говоришь, Рэморни? Тебя лихорадит, ты бре-
дишь! – ответил герцог Ротсей.
– Нет, милорд, – сказал Рэморни, – как бы я ни обезу-
мел, мысли, что сейчас проносятся в моем уме, уняли бы
лихорадку. Возможно, сожаление о моей потере доводит
меня до исступления, а тревога за ваше высочество толкает
на дерзкие замыслы… Но я в полном разуме, когда говорю
вам, что если вы желаете носить когда-либо корону Шот-
ландии… нет, больше того – если хотите еще раз встретить
день святого Валентина, вы должны…
– Что же я должен сделать тогда, Рэморни? – сказал
высокомерно принц. – Надеюсь, ничего, что недостойно
меня?
– Конечно, ничего недостойного, не подобающего
принцу Шотландии, если кровавые летописи нашей страны
рассказывают правду, но нечто такое, перед чем, наверно,
содрогнется принц шутов и бражников.
– Ты строг, сэр Джон Рэморни, – сказал с откровенной
досадой Ротсей, – но потеря, понесенная тобой на нашей
службе, дает тебе право осуждать нас.
– Милорд Ротсей, – сказал рыцарь, – хирург, леча мне
этот покалеченный обрубок, сказал, что чем ощутимее боль
от его ножа и прижигания, тем вернее могу я рассчитывать
на быстрое выздоровление. Так и я, не колеблясь, задену
ваши чувства, потому что, поступая таким образом, я, мо-
жет быть, заставлю вас яснее осознать, какие меры необ-
ходимы для вашей безопасности. Ваше величество, вы
слишком долго предавались безрассудному шутовству.
Пора вам стать мужчиной и политиком, или вы будете
