Рэморни удалился в свою спальню, истерзанный телесной
болью и душевной мукой. Здесь он застал Хенбейна
Двайнинга, который волею злой судьбы один лишь и мог
принести ему утешение в том и другом. Лекарь с напуск-
ным подобострастием выразил надежду, что видит своего
высокого пациента веселым и счастливым.
– Веселым, как бешеная собака, – сказал Рэморни, – и
счастливым, как тот бедняга, который был укушен псом и
уже начинает ощущать в себе первые признаки бешенства.
Этот Крофорд, бессовестный юнец, видел, как я мучаюсь, и
ничуть не пожалел меня… Что? Быть к нему справедли-
вым? Вот уж поистине! Захоти я быть справедливым к
нему и ко всему человечеству, я должен бы вышвырнуть
юного графа в окно и на этом прервать его карьеру. Потому
что если Линдсей вырастет тем, чем обещает стать, его
успех явится источником бедствий для всей Шотландии, а
для долины Тэя в особенности… Ты осторожней снимай
повязку, лекарь: незаживший обрубок так и горит, коснись
его муха крылом – для меня это что кинжал!
– Не бойтесь, мой благородный покровитель, – усмех-
нулся лекарь, тщетно стараясь притворным сочувствием
прикрыть свое злорадство. – Мы приложим новый бальзам
и – хе-хе-хе! – облегчим вашему рыцарскому благородию
зуд, который вы так стойко переносите.
– Стойко, подлец! – сказал Рэморни с гримасой боли. –
Я его переношу, как переносил бы палящие огни чисти-
лища… Кость у меня как раскаленное железо! Твоя жирная
мазь зашипит, если капнуть ею на рану… Но это декабрь-
ский лед по сравнению с той лихорадкой, в которой кипят
мои мысли.
– Мы попробуем сперва успокоить мазями телесную
боль, мой благородный покровитель, – сказал Двайнинг, – а
потом, с разрешения вашей чести, покорный ваш слуга
попытается применить свое искусство к врачеванию воз-
мущенного духа… Впрочем, душевная боль должна до
некоторой степени зависеть от воспаления в ране, когда
мне удастся смягчить телесные муки, я надеюсь, волнение
мыслей уляжется само собой.
– Хенбейн Двайнинг! – сказал пациент, почувствовав,
что боль в ране утихла. – Ты драгоценный, ты неоценимый
лекарь, но есть вещи, которые вне твоей власти. Ты мог
заглушить телесную боль, сводившую меня с ума, но не
научишь ты меня сносить презрение мальчишки, которого
я взрастил! Которого я любил, Двайнинг, – потому что я и
впрямь любил его, горячо любил! Худшим из дурных моих
дел было потакание его порокам, а он поскупился на слово,
когда единое слово из его уст сняло бы всю тяжесть с моих
плеч! И он еще улыбался – да, я видел на его лице улыбку,
когда этот ничтожный мэр, собрат и покровитель жалких
горожан, бросил мне вызов, а он ведь знал, бессердечный
принц, что я не способен держать оружие… Я не забуду
этого и не прощу – скорее ты сам начнешь проповедовать
прощение обид! А тут еще тревога о том, что назначено на
завтра… Как ты думаешь, Хенбейн Двайнинг, раны на теле
убитого в самом деле должны открыться и заплакать кро-
вавыми слезами, когда к нему приблизится убийца?
– Об этом, господин мой, я могу судить только с чужих
слов, – ответил Двайнинг. – Слыхал я, что бывали такие
случаи.
– Скотину Бонтрона, – сказал Рэморни, – берет оторопь
при одной мысли об этом. Он говорит, что скорее пойдет на
поединок. Что ты скажешь?.. Он железный человек.
– Не впервой оружейнику бить железо, – ответил
Двайнинг.
– Если Бонтрон падет в бою, меня это не очень опеча-
лит, – признался Рэморни, – хотя я потеряю полезного
подручного.
– Полагаю, ваша светлость не станет так о нем печа-
литься, как о той руке, которую вы потеряли на Кэр-
фью-стрит… Простите мою шутку, хе-хе-хе!. Но какими
полезными свойствами обладает этот Бонтрон?
– Бульдожьими, – сказал рыцарь, – он кусает не лая.
– А вас не страшит его исповедь? – спросил врач.
– Как знать, до чего может довести страх перед близкой
смертью, – ответил пациент. – Он уже выказывает тру-
сость, хотя она всегда была чужда его обычной угрюмости,
бывало, он и рук не ополоснет, убив человека, а сейчас не
смеет глянуть на мертвое тело – боится, что из ран высту-
пит кровь.
– Хорошо, – сказал лекарь, – я сделаю для него что
смогу, потому что как-никак тот смертельный удар он на-
нес в отмщение за мои обиды – даром что удар пришелся не
по той шее.
– А кто тому виной, подлый трус, – сказал Рэморни, –
если не ты сам, принявший жалкую косулю за матерого
оленя?
– Benedicite, благородный сэр! – возразил изготовитель
зелий. – Вы хотите, чтобы я, работающий в тиши кабинета,
оказался так же искусен в лесной потехе, как вы, мой вы-
сокородный рыцарь, и умел в полночном мраке на прога-
лине отличить оленя от лани, серну от сайги? Я почти не
сомневался, когда мимо нас к кузнице пробежал по пере-
улку человек в одежде для пляски моррис. Но все-таки
тогда меня еще смущала мысль, тот ли это, кто нам нужен:
мне показалось, что он вроде бы ростом поменьше. Но
когда он вышел опять, пробыв в доме достаточно долго,
чтоб успеть переодеться, и враскачку прошел мимо нас в
