клонишь? Каким образом твоя сделка с подлым палачом
может послужить нам на пользу или спасти моего слугу
Бонтрона?
– Я это советую вашей рыцарской чести только на
случай крайности, – ответил Двайнинг. – Но допустим, бой
состоялся и наш петух побит. Вот тут нам важно держать
его в руках: пусть знает, что, если он не победит, мы
все-таки спасем его от казни – но только если он не скажет
на исповеди ничего, что бросит тень на вашу рыцарскую
честь.
– Стой! Меня осенило! – сказал Рэморни. – Мы можем
сделать больше… Можем вложить в уста Бонтрону слово,
57 Знаменитый предок Ловатов, повешенный и четвертованный в Хэлидон-хилле.
58 Красивая девушка, любовница Давида II.
которое будет не совсем приятно тому, кого я проклинаю
как виновника собственной моей беды. Пойдем в конуру
этого дворового пса и разъясним ему, как он должен себя
вести при всех возможных обстоятельствах. Уговорить бы
его на испытание гробом, и мы в безопасности – это ведь
только зря народ пугают. Если он предпочтет поединок –
он свиреп, как затравленный медведь, и, возможно, одолеет
противника, – тогда мы не только в безопасности, мы от-
мщены. Если же Бонтрон будет сам побежден, мы пустим в
ход твой фокус, и, если ты сумеешь чисто обделать дело,
мы еще продиктуем ему предсмертную исповедь и вос-
пользуемся ею (а как – я объясню тебе при следующей
встрече), чтобы ускорить месть за мои обиды! Все же ос-
тается некоторый риск. Допустим, наш бульдог будет
смертельно ранен на арене боя – что тогда помешает ему
выбрехать совсем не ту исповедь, какую мы хотим ему
внушить?
– Пустое! Лекарь уладит и это! – сказал Двайнинг. –
Поручите мне выходить его, дайте мне случай хоть раз
приложить палец к его ране, и я вам поручусь, он ничего не
выдаст.
– Эх, люблю, когда черт покладист и не надо его ни
уламывать, ни поощрять! – сказал Рэморни.
– Зачем? Я и без того рад услужить благородному ры-
царю.
– Пойдем, вразумим нашего пса, – продолжал рыцарь. –
Он тоже будет сговорчив, потому что, как истый пес, он
умеет отличить, кто кормит, а кто дает пинка, моего быв-
шего царственного господина он люто возненавидел за
оскорбительное обхождение и унизительные клички, ка-
кими тот награждал его. И я еще должен вызнать у тебя
подробно, какой уловкой ты рассчитываешь вырвать со-
баку из рук оголтелых горожан.
Оставим двух достойных друзей плести свою интригу,
к чему она привела, мы узнаем в дальнейшем. Хоть и раз-
личные по складу, оба они были, каждый по-своему, при-
способлены измышлять и проводить в жизнь преступные
замыслы, как приспособлена борзая хватать дичь, которую
подняла легавая, а легавая – выслеживать добычу, которую
углядел глаз ищейки. Гордость и эгоизм были главной
чертой у обоих, но в людях, принадлежавших к двум раз-
ным сословиям, в людях разного воспитания и дарования
эти свойства проявлялись по-разному.
Что могло быть более несходно с надменным тщесла-
вием придворного фаворита, любимца дам и отважного
воина, нежели заискивающая приниженность лекаря, ко-
торый, казалось, принимал оскорбления с подобостраст-
ным восторгом, в то время как в тайниках души он созна-
вал, что обладает высоким превосходством учености –
силой, какую дают человеку знание и ум, бесконечно его
возвышавшие над невежественной знатью современного
ему общества. Это свое превосходство Хенбейн Двайнинг
сознавал так отчетливо, что, подобно содержателю зве-
ринца, отваживался иногда забавы ради возбуждать буй-
ный гнев в каком-нибудь Рэморни, уверенный, что внешнее
смирение позволит ему уйти от бури, которую он вызвал
сам. Так мальчишка, индеец швыряет легкий челнок, ус-
тойчивый в силу своей хрупкости, навстречу бурунам,
которые неизбежно разбили бы в щепы более тяжелое
судно. Что феодальный барон должен презирать низко-
родного врачевателя, разумелось само собой, хоть это не
мешало рыцарю Рэморни подпасть под влияние Двайнинга,
и нередко в их умственном поединке лекарь одерживал
верх над противником, как иногда двенадцатилетний
мальчик смиряет причуды норовистого коня, если владеет
искусством выездки. Но далеко не так естественно было
презрение Двайнинга к Рэморни. Сравнивая рыцаря с са-
мим собой, он считал его чем-то вроде дикого животного,
правда способного погубить человека, как бык рогами или
волк зубами, но одержимого жалкими предрассудками и
погрязшего в «церковном дурмане» – выражение, в которое
Двайнинг включал религию всех толков. Вообще он считал
Рэморни существом, коему сама природа назначила быть
его рабом, добывающим для него золото в копях, а золото
он боготворил, и стяжательство было его величайшей
слабостью, хотя отнюдь не худшим пороком. В собствен-
ных глазах он оправдывал эту свою неблаговидную на-
клонность, убеждая самого себя, что ее источником была
жажда власти.
«Хенбейн Двайнинг, – говорил он, со сладострастием
глядя на собранные втайне сокровища, когда время от
