Если хочешь еще вина или эля, иди куда-нибудь в другое
место.
– Да, нынче меня крепко угостили, – сказал бедный
Оливер. – Я даже чуть не утоп в вине… Будь она проклята,
эта тыква!. Мне бы глоток воды, куманек, – уж в нем ты
мне, наверно, не откажешь? Или, если соблаговолишь,
чашку холодного легкого пивка.
– Только и всего? Ну, за этим дело не станет, – сказал
Генри. – Но сильно же ты нализался, коли запросил таких
напитков.
С этими словами он нацедил из стоявшего рядом бо-
чонка большой, на добрую кварту, жбан. Оливер жадно
схватил его, поднес трясущейся рукой ко рту и, волнуясь,
высосал дрожащими губами все содержимое, хотя пиво,
как и просил он, было некрепкое, но так он был измучен
всяческими страхами и опасениями, что, поставив жбан на
дубовый стол, вздохнул во всю грудь, не говоря ни слова.
– Что ж, горло ты промочил, куманек, – сказал Смит – В
чем же дело? Где они, тс, что тебе грозили? Я никого не
видел.
– Да… Но за мною гнались двадцать человек, пока я не
свернул в твой переулок, – ответил Оливер. – Когда же они
увидели, что нас двое, они, понимаешь, растеряли свою
храбрость, которой у них достало бы, чтоб навалиться всем
сразу на кого-нибудь одного из нас.
– Не мели ты вздор, друг Оливер, – оборвал хозяин, – я
нынче не расположен шутить.
– Святой Иоанн Пертский мне свидетель, я вовсе не
шучу. Меня остановили и подло всего искололи, – он
провел ладонью по задетым местам, – сумасшедший Давид
Ротсей с горлопаном Рэморни и всеми прочими. Они влили
в меня целый бочонок мальвазии.
– Глупости ты говоришь, приятель. Рэморни чуть не
при смерти, как рассказывает всюду торговец зельями, ни
он, ни все они не могли, конечно, встать среди ночи, чтобы
так озорничать.
– Спорить не стану, – ответил Оливер, – но я видел
компанию при факелах и жизнью своей поклянусь, что на
них были шапки, которые я сам сделал по их заказу в эту
зиму после дня святого Иннокентия. Чудного покроя
шапки – и уж свой-то стежок я от всякого отличу.
– Да, тебя, пожалуй, могли крепко поколотить, – со-
гласился Генри. – Страшновато теперь идти назад, уж
лучше я прикажу, чтобы тебе постелили здесь. Но ты сразу
же ляжешь, потому что я не расположен разговаривать.
– Н-да… Я был бы очень тебе благодарен нынче за
ночлег, да только моя Моди рассердится. То есть не рас-
сердится, это бы меня ничуть не испугало, но, сказать по
правде, она будет очень беспокоиться в такую бражную
ночь, потому что знает, что я, как и ты, смел на язык и скор
на расправу.
– Так иди домой, – сказал Смит, – и покажи ей, мастер
Оливер, что ее сокровище цело и невредимо. На улицах
тихо… И, скажу напрямик, мне хочется побыть одному.
– Да, только мне надобно поговорить с тобой кое о чем,
– начал опять Оливер, которому и оставаться было боязно и
уходить не хотелось. – Вышел у нас шум в городском со-
вете из-за того дела в ночь на святого Валентина. Мэр
сказал мне часа четыре назад, что спор будет разрешен
единоборством двух бойцов, по одному с каждой стороны,
и что наш знакомец Чертов Дик должен показать свою
рыцарскую доблесть и сразиться за дело Дугласа и знати, а
один из нас – либо ты, либо я – будет биться за Славный
Город. Так вот, хоть я и постарше, все же я согласен ради
дружбы и любви, какую мы всегда питали друг к другу,
уступить тебе первенство, а самому удовольствоваться
более скромной обязанностью палочника47.
47 Так в старину назывались следившие за правилами поединка секунданты,
эмблемой которых были белые палки.
Генри Смит, как ни был он рассержен, еле удержался от
улыбки.
– Если только это гонит от тебя покой и до полуночи не
дает тебе улечься спать, я легко улажу вопрос. Тебе не
придется отказываться от лестного преимущества. Я сра-
жался в поединках много раз – слишком, слишком много. А
ты, я думаю, встречался только со своим деревянным сул-
таном: было бы нехорошо, нечестно, неблагородно с моей
стороны воспользоваться твоею дружеской жертвой. Иди
же домой, и пусть боязнь упустить почет не тревожит твой
сон. Спи спокойно в уверенности, что ты примешь вызов, и
по праву, потому что этот дерзкий наездник нанес тебе
обиду.
– Я очень тебе признателен и премного благодарен, –
сказал Оливер, сильно смущенный нежданной уважи-
тельностью оружейника. – Ты мне добрый друг, каким я
всегда тебя считал. Но я так же дружески предан Генри
Смиту, как и он Оливеру Праудфьюту. Клянусь святым
Иоанном, я не стану драться по этому спору в ущерб для
твоей чести. А уж раз я так сказал, никакой соблазн не за-
ставит меня пойти на попятный, ведь не захочешь ты,
чтобы я стал клятвопреступником, хотя бы и ради чести
сразиться в двадцати поединках.
– Послушай, – сказал Смит, – признайся, что ты бо-
ишься, Оливер. Скажи правду честно и прямо, а иначе я
тебе предоставлю самому расхлебывать кашу.
– Нет, милый кум, – ответил шапочник, – ты знаешь,
что я никогда ничего не боюсь. Но что и говорить, этот Дик
