– Маграб в основном учил меня сворачивать грани восприятия и рассказывал об основных формулах плетения. Не мог успокоиться, пока я не создам двадцать…
– Сколько-сколько? – раздался новый голос из-за стола.
Говорил тот самый риши, что сидел на столешнице. Мантия его была без рукавов, и из нее высовывались тощие руки со слабыми мышцами. Похоже, одежду шили на заказ – из множества разноцветных лоскутов.
Лицо и голова мастера были чисто выбриты, лишь на самой макушке торчал пучок растрепанных черных волос. Какой-то одуванчик, честное слово. В отличие от остальных риши, этому я не дал бы больше двадцати пяти. Его карие глаза сияли пронзительным светом – мне до сих пор не по себе, когда случается вспомнить его взгляд. В зрачках одуванчика металось опасное яркое пламя.
– Я еще не закончила с мальчиком, – возмущенно произнесла риши Бариа.
Сидящий на столе небрежно отмахнулся:
– Закончишь после того, как я удовлетворю свое любопытство. Ведь мальчишка желает стать плетущим? Так дайте же мне с ним поговорить! – Одуванчик выпрямился и картинно выпятил грудь. – Я – Мастер плетений.
Он сделал долгий и шумный выдох, ненароком брызнув слюной. Двусмысленный получился звук – такие в приличном обществе издавать обычно не принято.
Внезапно пропотев, я переступил с ноги на ногу. Дыхание мое участилось.
– Двадцать, риши.
– Да нет, не может быть! – Он погрозил мне пальцем: – Рано, рановато… Признаю – ты умный мальчик. Двадцать граней ты сумеешь сложить лишь после занятий со мной. Значит, говоришь – двадцать, а?
Я кивнул.
– Хм… Для парнишки твоего возраста – весьма впечатляюще. Историю огня знаешь?
Я зашевелил губами, однако риши меня перебил:
– Нет-нет, не лги. Об этом пока не будем. А что насчет камня? Слышал ли ты хоть что-нибудь о том, как появились стихии? Постиг ли ты историю хотя бы одного человека так, что знаешь ее не хуже своей? Нет? Вот видишь… Уж слишком ты скор. Скор, горяч, несдержан. Тебя легко вывести из себя.
– Черт, да какое отношение это имеет к плетениям? – не выдержал я, и эхо моего голоса заметалось по комнате.
Проклятье… Неужто я повысил голос на риши?
Одуванчик хмыкнул, обнажив белоснежные ровные зубы – их явно поправили с помощью магии. Поправить бы еще эту самодовольную улыбку на его физиономии… Признаюсь, у меня зачесались кулаки, и я покрепче вцепился в посох.
Одуванчик, заметив мою реакцию, бросил:
– А я что говорю? Повлиять на тебя несложно. Ну правда, мальчик. – Он закачался на столе.
– Вряд ли твое поведение оправданно, Мастер плетений, – зыркнул на него Даврам. – Ты настраиваешь ребенка против нас.
– Со всем уважением, риши, однако насчет «ребенка» ты ошибаешься. Знаю, что выгляжу мальчишкой, и все же я давно вырос из детских штанишек. Вы ничего не знаете о моей жизни… – Я остановился. Продолжать не стоило, хоть мне и было что рассказать. Жизнь в колонии воробьев воспитала во мне ответственность, а смерть семьи лишила детства. – Мне пришлось рано повзрослеть и совершать такие поступки, которые под силу не каждому взрослому.
Мастер плетений склонил голову к плечу, разглядывая меня так, словно пытался что-то прочесть в моем лице.
– Не сомневаюсь.
Похоже, он что-то там прочел, ибо выглядел вполне удовлетворенным.
– Нет. Проводите его туда, откуда он пришел. Нам этот мальчик не подойдет. Мне он точно не нужен. Хочет выучиться на плетущего? Пусть учится в другом месте. – Одуванчик махнул рукой в сторону двери.
Мое сердце упало, и я с надеждой глянул на Даврама:
– Вы… вы не можете… Не можете меня выгнать!
Даврам смотрел на меня долго и сочувственно, а затем пошептался с другими риши, в том числе и с теми, кто еще не брал слово.
– Прости, молодой человек. Рекомендателя у тебя нет, а единственная область, к которой ты проявляешь способности, – это десять формул. Однако Мастер не желает видеть тебя на своем курсе.
– Вы не имеете права! – взорвался я. Столько лет боли и голода, столько трудных решений, избиения, годы воробьиной жизни, надорванное сердце – и все напрасно? – Мне говорили, что Ашрам не отвергает тех, кто в нем нуждается!
Даврам кивнул:
– Если тебе требуется обогреться и поесть – мы с радостью поможем. Однако в поступлении в школу изучения высших искусств тебе отказано.
Он бросил перо на письменный стол, и глухой звук словно поставил точку в нашем разговоре.
Я потерпел сокрушительное поражение.
Меня отвергли.
Теперь незачем жить и некуда идти…
В моей груди кипела горячая злоба. То есть должна была кипеть – так обычно происходит в сказаниях.
Я упал на колени и выкрикнул слово, от которого вздрогнули стены. Заколотил руками по каменным плитам пола, и в комнате заметалось эхо. Сплел огонь, ветер и ярость, и риши, опомнившись, приняли меня в Ашрам.
Так случается в легендах.
Увы, в обычной жизни все иначе.
Силы иссякли. Мастер плетения перерезал ниточки, за которые меня дергал всевышний. Не было ни желания доказывать свою правоту, ни гнева на риши.
