Зашла вторая соседка на кухню с чайником. Зинке лет сорок пять, волосы короткие, стрижка «под горшок», челка забавная. Платье в косую полоску с «фонариками» рукавами. Фигура у нее ширококостная, большая и походка резкая, грубая. Зинка санитаркой работает в больнице много лет. Про повышение не думает. Говорит, что некому тогда ее работу выполнять будет, а кто-то должен это делать – за больными ухаживать и горшки выносить.
– Тимофеевна старая и полуслепая. – снова проворчала Валя.
– Она наощупь вытащит. Вон, моя Сонька когда рожала, Инесса Тимофеевна выдернула мелкого несмотря на то, что тот жопой повернулся во время родов. И ниче. Живой. Нервы нам всем треплет, микроб поганый. А Ильинишна пять лет назад в сороковник двойню рожала. Раньше срока. И ничего, родила. У Тимофеевны руки золотые.
– Но в городе лучше будет.
– Ой, чем там лучше. Ничем. Одно слово – город, а так. Одни практиканты. Только строят из себя черте что. Это ж не столица.
– Так нехай в столицу едет. Все ж не в нашем захолустье.
– Не поеду…, – сказала тихо и чай отпила, – как суждено будет, так и рожу. В столицу точно не хочу. Была я там. Ничего хорошего и интересного.
– Угу…совсем ничего. Разве что на трех языках болтаешь, шьешь, рисуешь…приборы на столе укладываешь, как аристократка.
Я усмехнулась. Знали бы они, как приборы эти меня заставляла Эллен выучивать наизусть, и что и с какой стороны класть. По рукам линейкой как даст, искры из глаз сыпались. И сама я из такого же Мухосранска.
– Она еще и поет, и танцует, – похвастала Лариса Николаевна.
– Вот на свадьбе моего Фильки споешь. Через месяц как раз, – заулыбалась Зинаида.
– До свадьбы еще дожить надо.
– Тьфу на тебя! Что ты каркаешь сегодня и каркаешь! С самого утра! То кошка у тебя под машину вот-вот попадет, то руки обожгу о сковородку и, б*ядь, таки обожгла. Хватит каркать. Уймись!
– РОдить можно и тут…, – в кухню зашла баба Федя со щербатой чашкой в старушечьей руке, шаркая тапочками. В длинном халате не с плеча, выцветшем спереди и очень ярком сзади. Седые волосы заколоты на затылке. – Только она тут не будет. Далеко поедет. И очень скоро. Не вижу я ее здесь среди нас. Да и не место ей. Иного полета птица…Далеко улетит и высоко.
Пробормотала, потом своими полуслепыми глазами на Зинку посмотрела.
– Можно кипяточку бабе?
– Можно, конечно, баб Федь. Вы б не шли на кухню, послали кого из ребятни.
– Да я и сама могу. Вставать надо и ходить. Движение – жизнь.
Она словно забыла про то, что сказала, и теперь смиренно ждала, когда ей в чашку нальют кипятка. Пользуясь моментом, Валя положила в чашку пакетик с чаем и насыпала две ложки сахара. Бабуля не заметила, она в окно смотрела.
– Гроза будет. И…проблемы.
Изрекла как-то очень уверенно. Хотя на небе ни облачка. Сумасшедшая она какая-то. У меня от нее мороз по коже и мурашки. Очень странно слышать ее изречения, когда словно мимо тебя глазами своими светлыми смотрит.
– Маринааааа! – в кухню забежала Анечка. Глаза огромные, испуганная, – Лизка заперлась в квартире! Что-то творит…они с Ромкой поссорились…она вся в слезах закрылась. У Ромки другая девка. Любка звать. Только из столицы приехала. Мне страшно.
Я выронила чашку с чаем и побежала к квартире, но дверь, и правда, заперта изнутри.
– Лиза! Лизонька, ты что! Лиза, открой! Лизаааа!
Долблюсь в дверь, но никто не открывает.
– Черт, и из мужиков никого нет дверь взломать.
– Я сейчас…сейчас!
Бросилась на улицу, по пути хватая молоток возле двери, выбегая во двор.
– Стремянку несите! – закричала, глядя вверх на окно на втором этаже.
– Совсем рехнулась? Куда лезть с пузом? Ты что! Вдруг упадешь!
– Не упаду! Быстрее!
Сердце бьется сильно тревожно, так, что хочется кричать от ужаса и предчувствия нехорошего.
– Лизааа! – закричала еще раз с улицы. – Лиза! Немедленно прекрати! Лиза!
Черт! Что ж такое делается! Как я не заметила, что с Ромкой этим не просто взгляды! Вся в себя ушла, вся в свое горе. Идиотка! Это же его дочь! ЕГО! Я должна была смотреть! Обязана! Он мне их доверил! Женщины притащили стремянку, и я стремглав влезла по ней, только со второго раза разбила окно и ввалилась в квартиру. Лизка бледная на полу сидит, из стороны в сторону раскачивается. Дверь отворила, вбежали женщины. Валя бросилась к ней.
– Бледная сильно! Губы синие! Что ты наделала? Что выпила, говори? Говори!
И по щекам ее со всех сил, чтоб в себя пришла, а она реветь давай, и изо рта запах керосина.
– ДУРА!
Еще раз по щекам все сильнее. Снаружи послышался сильнейший раскат грома, и начался проливной дождь. Баба Федя не ошиблась.
– Марганцовку давайте, срочно. Пошлиии!
За шиворот девчонку и в туалет, на колени над унитазом.
– Быстро два пальца в рот. Несите воды теплой с марганцем и побольше!
Мне совсем нехорошо, и тошнота к горлу подкатывает, трясет всю. Как же так? Как же у меня перед носом.
Потом часом позже, Лиза плачет, уткнувшись мне лицом в грудь, худенькие плечи трясутся.
