Решение было принято.
Подруга сердца моего – вернись,
не стоит он того.
чтобы стеной невидимой своей
нас разделять.
В ту ночь, когда мы закончили разговор с Каролиной, я много думала. О своей дружбе с Патрицией, о том, что нас связывало. У нас было столько общих воспоминаний. Лучшие годы молодости мы провели вместе. Потом у каждой из нас появились свои игрушки: у нее дом, а у меня работа.
Я достала телефон. Нашла в нем номер Патриции. Вдруг не менялся? Мне захотелось позвонить ей, поговорить, сказать, что я сделаю все, чтобы она была здорова. Что Петр не стоил стольких лет потерянной дружбы. Хотя почему потерянной? Все еще можно вернуть. Надо только постараться заново прожить те безумные годы. Ведь, черт побери, после сорока жизнь только начинается!
Я решила на следующий же день поехать с Каролой в Гданьск. Как хорошо, когда у человека есть силы и он может сам принимать решения о своей судьбе. Почему бы мне не навестить родителей? Я их не видела уже… три года? Мама в обиде, папа иногда звонит. Может быть, они уже не держат на меня зла за то, что я продала бабушкин дом? Пожалуй, нет, еще не тот момент. Но есть надежда, что когда-нибудь…
Я выключила свет и тут же провалилась в сон. На следующий день мне предстояло много работы.
– Вставай, – разбудила я Каролу. – Поехали.
– Куда мы едем? – спросила она спросонок.
– В Гданьск.
– К маме?
– К маме, к маме. И так уже слишком много времени потеряно. Двадцать лет.
Мы оделись, я приготовила овсянку на воде, порезала туда банан, и мы позавтракали.
– Что это? – поморщилась Карола.
– Каша на воде, – ответила я, отправляя в рот ложку с горкой.
– Мерзость.
– Согласна. Но это здоровая еда.
– Может, если бы мы с мамой ели такую кашу, мы тоже были бы здоровы?
– Прекрати. Пробьемся.
Я собрала минимум самых необходимых вещей, потому что в тот же день планировала вернуться в Варшаву. Я просто хотела увидеть Патрицию. Ну и еще ее врача, от которого собиралась услышать, что Пати обязательно будет жить. Уж я-то заставлю его дать гарантию!
К полудню мы уже были в Гданьске и сразу направились в больницу.
– Я зайду первой, – решила Каролина. Я прекрасно ее понимала. – Хочу сначала посмотреть, как себя чувствует мама.
Она вошла в палату. В щель от приоткрытой двери я увидела худощавую женщину, лежащую на кровати. Голова была закутана в черно-красный платок. Мои глаза сами закрылись еще до того, как затворилась дверь, но я успела увидеть то, чего так боялась: моя всегда энергичная, полная жизни подруга лежит пластом, не имея сил ни на что. Лишь бы у нее хватило сил на жизнь!
Вскоре дверь открылась. Карола дала знак.
– Входи, – тихо сказала она.
Я подошла к кровати, села рядом с Патрицией, взяла ее за руку, всю в проколах. Прижала ее к своей щеке. Я не могла сказать ни слова. Я посмотрела на нее, и из ее глаз потекли слезы. Из моих тоже.
Наше молчание прервала она, показав на голову:
– У меня твой платок.
Действительно. На ней была бандана с Бобом Марли и надписью «Woman, no cry»[16].
– Я искала ее двадцать лет, – сказала я.
Она улыбнулась.
– Мы еще увидимся? – спросила она. – Мне не придется возвращать ее тебе сегодня?
Я покачала головой.
– Это хорошо, – рассмеялась она сквозь слезы. – После стольких лет я предпочла бы произвести на тебя впечатление получше.
