Первое дело Матильды полностью

На остановку на Зайленцерштрассе мы с Доктором Херкенратом успеваем вовремя. Трамвая, увы, нет. Из-за сильного снегопада он опаздывает на добрых пятнадцать минут. При минусовой температуре пятнадцать минут – это целая вечность. Дрожа от холода, я бегаю туда-сюда по остановке, пытаясь хоть немного сохранить тепло. Задержка трамвая означает, что в нужное время мне дома никак не оказаться. Я уже догадываюсь, какой при таком раскладе предстоит разговор с госпожой Цайглер. В случае опоздания она не принимает в качестве уважительной причины ни землетрясение, ни торнадо, ни снежные заносы.

– У тебя часы отстают, Матильда?

– Нет.

– Разве мы не уговаривались на восемь, девушка?

– Простите. Трамвай опоздал.

– Ерунда! В такую погоду любой более-менее здравомыслящий человек понимает, что транспорт может задерживаться. И выезжает пораньше!

Поэтому я вынуждена сочинять отговорку, которая звучала бы правдоподобнее правды. Но при всём желании в голову ни одной не приходит, потому что там носится тысяча мыслей одновременно.

«Я знаю тайну Рори! – повторяю я про себя снова и снова. – Судя по всему, только я в целом свете и знаю! Но то, что он рассказал мне об этой своей сверхспособности, это так невероятно – до конца я, наверное, смогу поверить, только когда увижу всё собственными глазами. В любом случае я докажу ему, что он может мне доверять: никому не скажу, в чём он мне признался. Буду молчать как рыба. С этого момента и до скончания веков!»

Но меня занимает не только невероятный дар Рори, а ещё и то обстоятельство, что знаменитый застенчивый сыщик попросил меня помочь ему в этом деле. Я чуть не лопаюсь от гордости, пока не понимаю: до сих пор всё это больше походило на нечто вроде захватывающей игры. Я просто уповала на то, что Рори как-нибудь распутает это дело. Как и всегда. Но что, если он и дальше не получит никаких сигналов? Тогда нам помогут только опросы. И значит, всё целиком и полностью зависит от меня. И это уже не игра: если я как сыщик оплошаю, репутация Рори, возможно, будет навсегда подорвана. И хуже того: Шарлотта сядет в тюрьму.

Внезапно я осознаю всю глубину собственной ответственности. Меня точно обухом по голове ударили. Наконец приходит трамвай, и я захожу в него, втянув голову в плечи и едва передвигая ноги, как будто у меня на плечах тяжёлая ноша.

Пока семьдесят шестой трамвай трясётся сквозь вечернюю метель, я уныло пялюсь в окно, стараясь не думать о том, что в моём расследовании может пойти не так. Но тут из мрачных мыслей меня выдёргивает «дзыньк» смартфона: папа с мамой прислали сообщение и фотографию. Мама пишет, что в ближайшие дни могут возникнуть сложности со связью, потому что они разъезжают по дикой местности, но что в новогоднюю ночь они непременно проявятся, чтобы я не волновалась, слушалась госпожу Цайглер и всегда возвращалась домой вовремя. И что они меня любят! К сообщению родители приложили фотографию, на которой они с двумя уморительными коалами.

– Смотри-ка, – говорю я Доктору Херкенрату, сунув ему под нос фотографию с коалами, на что он в панике начинает скулить и бросается под сиденье. – Да-да, – говорю я. – Белок и коал он боится до смерти, а у Шарлотты хорохорится вовсю. Может, рассказать ей, как ты тогда, удирая от кота госпожи Хаккефрес, спасся героическим прыжком в унитаз?

Вытянув руку, я делаю селфи, подписываю «Паинька-дочь на пути домой» и отсылаю родителям. Затем, щёлкнув Доктора Херкенрата, который, в шоке от коал, по-прежнему жмётся под сиденьем, пишу «Трусливый пёс в трамвае» – и отсылаю!

Я вхожу в дом с опозданием на четверть часа, так и не подготовив для госпожи Цайглер никакой убедительной отмазки.

По счастью, госпожа Цайглер даже не замечает, что я опоздала, потому что разговаривает по телефону с Раймундом. Похоже, разговор долгий и скорее нерадостный: госпожа Цайглер с лицом жены-убийцы ворчит в трубку: