– Э-э-эм… нет, – возражает Рори. – К сожалению, всё не так просто. Во-первых… ну да, эти предметы не всегда тут же громко меня призывают. И говоря «окликают», я, разумеется, не имею в виду, что они кричат, а… Скорее они посылают молчаливые сигналы. Иной раз, оказываясь на месте преступления, я тотчас принимаю мощный сигнал. Иногда даже от нескольких предметов в этом помещении. Но может случиться и так, что сигнал очень слабый. Тогда, чтобы принять его, мне нужно больше времени. Например, в деле синей устрицы, когда я в течение трёх дней снова и снова проходил по кухне ресторана мимо ножа для приготовления суши, пока вдруг не уловил исходящий от него слабый сигнал. – Рори делает короткую паузу, чтобы откашляться, и тихим голосом продолжает: – И не то чтобы предметы раскрывают мне, как произошло преступление или кто его совершил – такого ещё ни разу не случалось, – но они показывают вещи, которые так или иначе связаны с преступлением или преступником. Иногда это изображения каких-то людей или мест. Иногда я слышу голоса, слова или фразы. Так было в деле говорящей саламандры. Или я вижу перед собой какое-нибудь число. Когда я шёл по следу банды Вальдо, это было «четыреста двадцать». Я дотронулся до пепельницы – и в голове у меня внезапно выскочило это число. Выяснилось, что тайные встречи банда всегда проводила в четыре часа двадцать минут. Иногда предметы передают только какое-то чувство: алчность, или зависть, или ревность. Иногда это могут быть печаль и боль, – глядя мне прямо в глаза, Рори нервно моргает. – Так, словно у предметов есть… э-э-э… память, которая запечатлевает поступки и мысли. И словно они делятся со мной своими воспоминаниями.
Вероятно, большинство людей теперь уж точно порекомендовали бы Рори обратиться к хорошему неврологу – я же, удивительным образом, именно в этот момент убеждаюсь, что он говорит правду. Потому что о своей сверхспособности он рассказывает, не подчёркивая, что она делает его кем-то выдающимся, а так, будто ему от этого стыдно и неприятно. И кроме того, всё это мне кое-что напоминает: несколько недель назад мы с госпожой Цайглер смотрели по телевизору один репортаж. Речь шла об англичанке, которая в результате аварии получила тяжёлые травмы головы. Она полностью поправилась, но случилось нечто загадочное: эта женщина внезапно заговорила не только на английском, но и на безупречном французском. И это при том, что она за всю жизнь ни разу не была во Франции и не учила французский в школе. Для её врачей и семьи эта история осталась абсолютной загадкой. И для самой женщины тоже. Если случаются такие чудеса – разве не мог этот удар по голове что-то изменить в мозгу у Рори? И разве не мог он из-за удара приобрести способность, которая кажется невероятной лишь потому, что она есть только у него?
Проходит какое-то время, пока я обретаю дар речи:
– Значит, вам нужно дотронуться до какого-то предмета, и тогда…
– Нет-нет, – говорит Рори, нервно почёсывая голову. – Одного предмета недостаточно. В каждом деле, чтобы выйти на след, я должен прикоснуться к трём-четырём. В деле
– А заплесневевшая лазанья в большом холодильнике? – с чувством лёгкой гадливости спрашиваю я. – Она тоже из вашего архива преступлений?
