Первое лицо полностью

Сопоставив свои подсчеты и особенности его характера, я пришел к более чем неутешительному результату. У меня имелось в запасе меньше четырех недель. По одной неделе на вторую и третью редакции – это курам на смех, думал я, и, попросту говоря, совершенно невыполнимо.

До завершения первой редакции у меня оставалось меньше трех недель, что по большому счету было чистым безумием. Для начала я мог использовать свои конспекты, в минуту оптимизма оценив их в 8000 слов. Ориентируясь исключительно на эту шапкозакидательскую арифметику, я разделил в столбик 75 000 на 21 день и понял, что теперь обязан выдавать 3571 слово ежедневно. 3751! И перед лицом этой практически недостижимой цели никакие скидки на мою неопытность или саботаж Хайдля в расчет не принимались.

Я стал набирать:

План А, четкий и ясный, на который я сейчас уставился, требовал от меня нечеловеческого усердия. 3571 слово в день? 3571 слово каждый день? 3571 слово семь дней в неделю?

Я стал продумывать План Б. Убийство?

Будь у меня покладистый соавтор, готовый трудиться, отвечать на мои вопросы и заполнять пробелы деталями, я бы, возможно (только лишь возможно), справился. Но сейчас, удерживая клавишу Del, я следил, как курсор расправляется с напрасными надеждами.

И начал заново:

Потом я и это стер. Сидел и смотрел на кошмарно пустой экран и трепыхавшийся курсор. За один рабочий день я был способен выжать из себя максимум 562 слова, да и то многие из них могли повлечь обвинения в плагиате. Оставалось утешаться тем, что подобная работа – плагиат по определению: хлеб литературного биографа-«негра» составляют сплошные заимствования из чужой жизни под предлогом создания книги. Именно этим я и пробавлялся. Для верности еще раз выполнив письменное деление в столбик, я получил те же самые цифры и остался с тем же самым вопросом: как этого добиться? Как ни старайся, не получится.

С деловой встречи Хайдль вернулся вскоре после обеденного перерыва в сопровождении непривычно подавленного и молчаливого Рэя. Он еще немного позанимался хайдлингом, бестолково и бесполезно. А минут через пять заявил, что снова вынужден отлучиться: очередная встреча с очередным журналистом, сказал он.

Очередная ложь.

Скорее из вредности, чем из любопытства я поинтересовался, с кем же он встречается.

Это секрет, ответил он.

Я спросил, почему из всего надо делать секреты, и он то ли с горечью, то ли с насмешкой, то ли сразу с тем и с другим стрельнул взглядом в мою сторону.

А как без них прожить? – спросил он.

И с этими словами ушел.

Мной овладели пораженческие настроения. Измученный Хайдлем и головной болью, я лег на пол и почти сразу забылся тяжелым сном без сновидений. Проснулся я уже под вечер и ухватил конец заката. Небо пошло синяками и лиловыми кровоподтеками. У меня на глазах красное солнце скатилось за горизонт, как отрубленная голова – в канаву.

В последние два дня второй недели, пока Хайдль пустословил и тянул время, я будто взвалил себе на спину и плечи тяжелейший груз и напряжением всех сил заковылял вперед. В моменты приливов оптимизма мне даже казалось, что я справлюсь. Теперь я почти не записывал слова Хайдля. Для этого я слишком медленно печатал, да и что толку было фиксировать его бормотанье? Меня все меньше и меньше интересовало содержание его речей, и я сосредоточился на их форме. Чтобы только дотянуть количество слов до установленной планки, я впитывал его голос, схватывал музыку телефонных переговоров, улавливал странные синкопированные предложения, которые мог бы поставить на арочный контрфорс, чтобы уравновесить придаточные, способные выдержать тяжесть фразы, и постепенно заполнять страницу придуманными абзацами. Моя проза начала приобретать новые формы – с аллюзиями и иллюзиями фразовых арок, составленных из двух противоположных косвенных вопросов, уходящих в пустоту: Быть может, поведай я вам то-то и то-то, или же, возможно, упомяни я то-то и то-то…