Это были арабески абсурда, но не лишенные музыкальности. Почти джазового звучания. Он был Телониусом Монком, а я лишь топтался рядом, подыгрывал, отбивал такт и добавлял ноты, до которых он не снисходил; я был нужен для придания ему цельности. В свете этого я почувствовал, что абсурдная цифра 3571 пробуждает у меня изобретательность, какая мне и не снилась при работе над романом.
Но теперь ясно, что в течение всего этого времени, когда я считал, что просто копирую тон, улавливаю ритм, в меня врастало нечто большее. Ведь я перенимал у него не столько внешние проявления, сколько силу внушения, мастерство уклончивости, способность отделываться одним-единственным фактом… скорее даже слухом об одном факте… и предоставлять читателю додумывать остальное.
Сам того не сознавая, учился я и отвлекать читателей от истины, и развлекать, и льстить игрой на их воображаемых достоинствах, на идеях добра и порядочности, а сам уводил их все дальше во враждебную тьму реального мира и, возможно, во тьму их душ, а в отдельных случаях, страшно сказать, во тьму моей собственной души.
И чем больше я проводил с ним времени, тем яснее видел фальшь каждой улыбки, каждого жеста и день ото дня все больше страшился. По пути домой, за рулем «Ниссан Скайлайн», я вздыхал с облегчением, что наконец-то уношу ноги из нашего кабинета и от него самого, но в действительности вовсе не удалялся, потому что, оказавшись у Салли, первым делом бежал под душ, до отказа поворачивал краны и в очередной раз опустошал бак, стыдясь признаться, что просто-напросто пытаюсь отмыться от Хайдля. И каждый вечер, думая, что отмылся, я испытывал заблуждение. Ведь он проникал в меня, и я не мог этому противостоять. Нутром, конечно, чуял, а как же иначе? Но не противился, поскольку он проникал в меня посредством слов, и с каждым из этих слов во мне оставалось все меньше меня самого. Я сорвался с якоря и вновь несся по воле волн. Только на этот раз сам того не ведал. Впустил его в себя, даже не подозревая об этом, а вот Хайдль с самого начала все знал.
Будь я более даровитым литератором, под моим пером эта история могла бы преобразиться в повесть о вампире. Но я лишь излагал события. И ведь нельзя сказать, что я не сопротивлялся. Еще как сопротивлялся. Но дело в том, что делал я не так умело, как мне думалось. И оттого выражение «матерый аферист» всегда казалось мне неуместным по отношению к Хайдлю. Матерые аферисты охотятся за чужими деньгами. Вероятно, таков был и Хайдль. Да, скорее всего, если учесть список его криминальных афер. Но он метил выше:
Не скрою, меня поразило, что он получил подобное приглашение, не скрою, у меня вызвал недоверие «черновой вариант» его речи – набор слов, лишь местами напоминавший связный текст, но, должен признаться, его словеса по поводу принципиальности, а также падения нравственных устоев современного общества произвели на меня впечатление своим размахом. Откровенно говоря, я бы сам не придумал более уместного начала: «Баранам пристало блеять, а не выть с волками».
Как я выяснил лишь многие годы спустя, фразу эту он беззастенчиво стянул из бестселлера адептов Нью-эйдж 1970-х годов о пастухе-баске. Был какой-то особый дерзкий шик в том, чтобы на конференции, посвященной борьбе с мошенничеством, начать речь с мошеннической уловки. Человек неожиданно поверхностный, в другой жизни он мог бы подняться до статуса эксперта по самопомощи, возглавить список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» и за баснословные гонорары читать мотивационные лекции. А возможно, и на любые другие темы. О саморепрезентации личности. О парфюмерной линии. Но, как ни печально, ему пришлось ограничиться мной, мемуарами и съездом аудиторов.
