Хайдль же в этот момент выполнял странное и ужасное упражнение, к которому иногда прибегал: языком облизывал губы, а щека при этом пружинила, уподобляясь какой-то фантастической мембране.
Я рассказывал новости, произнес Хайдль.
Но, Зигфрид, не каждый рассказ представляет собой новость.
И людям они были нужны.
Вы лгали, повторил я.
Правда – это тема. Но и хорошему вину требуется бокал из простого стекла. Чтобы мы могли понять правду, ей должна сопутствовать ложь.
Правда – то, что вы идете под суд за обман.
У меня другое мнение.
Он был безнадежен. Я печатал, но буквы на мониторе не появлялись. И я понимал при этом: все, что он рассказал мне сегодня, не превратит записи в его мемуары, так как мемуары – это ряд избранных неправд, а он опять непостижимым образом вещал сейчас что-то близкое к правде. И меня просто накрыла волна недоумения и какого-то головокружения, что ли; мне стало дурно, потому что я будто падал сквозь какой-то лаз в иную жизнь, ибо мне непостижимым образом передался ход мыслей Хайдля, и кое-что от него стало переходить…
Мы – это чудо, услышал я его слова. Бог сотворил мир, но человек изо дня в день сотворяет себя. И наши истории объединяют нас на то время, пока мы в них верим.
На какой-то кратчайший миг у меня появилось ощущение, что я вижу все: свою жизнь до этого момента, свою жизнь в будущем. Причем произошло это в том же кабинете бедного злополучного директора, с инкрустированной доской на стене и глянцевыми иллюстрированными журналами, которые даже при ярком флуоресцентном освещении уже демонстрировали переход в блеклые цвета ностальгии: желтизну гниющих кишок и уходящую зелень старой гнили, а также коричнево-красный цвет засохшей крови, словно на размозженной голове неведомого издыхающего чудовища.
А потом? – поинтересовался я.
Потом садимся с наемным биографом и нащупываем новую тему.
Когда Хайдль хоть как-то работал, он тяготел к обычному офисному распорядку: приходил большей частью около десяти, уходил около семнадцати. Поскольку междугородные звонки требовали дополнительных расходов, я приспособился в отсутствие Хайдля звонить Сьюзи по рабочему телефону. На следующее утро я позвонил домой до его приезда. Запах от телефонной трубки (это был любимый Хайдлем лосьон для бритья – характерная для гробовщиков мешанина запахов, нечто среднее между техническим спиртом и детской присыпкой) так шибал в нос, что мне пришлось отстранять ее от лица, пока я ждал ответа Сьюзи.
К телефону подошла Бо. Она спела мне песенку, а потом расплакалась и спросила, когда я буду дома. Я услышал слова Сьюзи «через четыре ночи» и ее обещание в то же утро сходить с дочкой в парк, если та сейчас передаст трубочку маме.
Сьюзи рассказала, что накануне встревожилась после приема у гинеколога. Мелочи. Ничего серьезного. Но все равно страшно. Когда я спросил Сьюзи, почему сразу не позвонила мне, она заплакала. Сослалась на мою занятость, на разбухание счетов за телефонные разговоры, на нежелание меня беспокоить. Вероятно, какие-то ранние симптомы. В сущности, мелочи.
Я записал диагноз, чтобы почитать специальную литературу.
Пока ничего особо серьезного, заверила Сьюзи. Врач не волнуется, я и подавно.
И снова заплакала.
Когда приехали Хайдль и Рэй, я умолчал о разговоре с женой, поскольку вообще не имел привычки рассказывать Хайдлю о своей семейной жизни. Утро было на исходе, я печатал, а Хайдль читал газету, когда в дверь постучали и секретарша Джина Пейли передала мне сложенную записку.
Я открыл ее. В ней от руки вывели:
Что нужно Джину? – спросил Хайдль, опуская газету на стол.
Это не от Джина, сказал я.
Он пристально посмотрел на меня. Я запаниковал.
Это от жены, сморозил я.
Ты знаешь, процедил он, поднимая газетный лист со своего стола и впиваясь в него глазами, мне было бы приятно познакомиться со Сьюзи и, тут он сделал паузу, возвращая страницу на стол и округляя губы, прежде чем выпалить это слово, как пулю, с
Я вздрогнул от неожиданности. Как он узнал ее прозвище? Откуда?
Несмотря на мои опасения, на все попытки оградить свою личную жизнь, Хайдль, как я теперь понял, медленно, но верно накапливал сведения обо мне.
Думаю, было бы так интересно… – сказал он.
Я всеми силами старался не показывать, насколько меня это задевает и нервирует.
…познакомиться с твоей дочерью.
Я не выдержал. То ли от страха, то ли от злости – не знаю.
Бриджид, сказал я сухо. Ее зовут Бриджид.
Красивое имя, заметил Хайдль. А Сьюзи? Сколько ей осталось до близнецов? То есть роды, по всей видимости, уже не за горами. И вам, конечно, тяжело, учитывая, что ты здесь, а она…
