Что, если она нечаянно обронит письмо? Что, если его мельком увидит Стрешнев? Что, если оно не сгорит целиком и попадёт на глаза следующим постояльцам нумера? И ещё миллион других «что, если». Возможно ли всё предусмотреть? Каких только фортелей не выкидывает судьба, дай только повод! Допустимо ли так рисковать не только собой, но и добрым именем Анны Павловны? Своими руками он создал первое и единственное вещественное доказательство того гнусного предательства, которое совершалось в его душе против семьи и веры Христовой.
Но если не письмо – что тогда? Снова нестерпимая пытка неведения? Разве что обсудить это с ней устно, высказать всё в личной беседе? Ведь они уже как-то гуляли вдвоём в Михайловском саду. Будет ли снова такая возможность? И решится ли он на это? Повернётся ли язык сказать «я люблю Вас», стоя лицом к лицу и глядя прямо в бирюзовые глаза?
Тут он впервые пригляделся к Анне Павловне – и вдруг заметил, что она чем-то встревожена, поглаживает косу особенно интенсивно. Заметил лишь он один, как особо внимательный к ней, и задумался: «В самом деле, а где же Илюша? Вчера у меня сложилось впечатление, что этот болван специально сюда приехал, чтобы виться за ней хвостом. Связано ли её беспокойство с его отсутствием? Что, если оно связано со мной?»
Они начали играть, он украдкой поглядывал на неё через плечо – и постепенно, нота за нотой, взгляд за взглядом возвращалось то эйфорическое чувство, что впервые испытал он тогда, в первой артистической: её глаза и её исполнение говорили ему больше, чем сказали бы любые слова. И понимали это лишь они двое из всех присутствующих, словно их связывали невидимые нити, по которым текли в обе стороны мысли друг друга.
Сейчас она как бы говорила ему: «Да, я люблю тебя. Прости за вчерашнее. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я не хотела делать тебе больно. Но ты ведь знал, что я не могу быть твоей, что рано или поздно я буду отдана другому. Поверь, он не так плох, как может показаться на первый взгляд. Мне так же трудно, как тебе, но иначе нельзя. Ты должен отпустить меня, поддержать в этом нелёгком решении и позволить мне быть с другим».
Это было настолько ясно, понятно, осязаемо, что он и вовсе забыл о письме. Обнаружил его, лишь когда вернулся в гостиницу и снял фрак. Тут же бросил в камин и проследил, чтобы оно сгорело дотла, благодаря Бога за то, что в нужный момент послал Кобылянского, дабы уберечь его от столь глупого, необдуманного шага. У них было нечто гораздо более прекрасное, чистое, возвышенное, нежели такая пошлость, как тайные любовные письма.
Зал снова был переполнен. В первом ряду Ветлугин заметил Стрешнева с огромным букетом алых роз.
– Вы уже слышали, дорогой Алексей Степанович? – шепнул Кобылянский. – Стало известно, где пропадал наш женишок.
– Всё-то Вы знаете раньше всех, дорогой Иван Трофимович. И где же? Просветите меня.
– Ездил в Москву к её родителям. Говорят, свалился как снег на голову, никто не ждал его приезда. А он, только представьте, явился без приглашения, просил её руки и получил их благословение.
– Экая шельма! – воскликнул стоявший рядом Хлудов. – Кто бы мог подумать, что этот увалень… А что же Анна Павловна?
– Размышляет, – многозначительно кивнул Кобылянский и пошёл на сцену, напевая: –
Ветлугин ожидал чего-то подобного, но всё равно испытал щемящую досаду оттого, что это происходит так скоро. Надеялся как можно дольше держать её при себе, оттягивать момент свадьбы, которая, казалось, навсегда отнимет её у него. Лишь бы ещё хоть часок, хоть минутку она принадлежала ему, а не этому юному оболтусу!
Они начали играть. Музыка, написанная им специально для неё и лучше всяких слов выражающая всю полноту его чувств к ней, впервые звучала целиком, от начала до конца, при полном зале сосредоточенных слушателей. Исполнением своим они как никогда ясно и чётко говорили друг с другом. Это было нечто парадоксальное, трансцендентное: столь интимная беседа двух душ на запредельном уровне взаимопонимания – и в присутствии более полутора тысяч человек, которые всё это видели, слышали и, казалось, не могли не понимать.
Медленную часть концерта – одно из красивейших лирических adagio в истории музыки – Анна Павловна играла столь упоительно, что женщины в зале плакали. Она как никто понимала, что в этих звуках заключена любовь такой силы, какой никогда и никто больше не испытает к ней, и своими изящными тонкими пальцами, нежно скользящими по клавишам, отвечала взаимностью, благодарила за эту любовь, но в то же время выражала всю глубочайшую тоску безнадёжности, туго переплетённой с любовью и в жизни, и в музыке.
