«Вот оно что, – подумал Алексей Степанович. – Как я и предполагал, они просто оправдывают себя. Валят всю вину на неправильное устройство общества. Как удобно и поистине универсально!»
– По-Вашему выходит совсем как у классика:
– Да нет же, Бог есть! Только Он – у вас в голове! За тысячелетия эволюции человек стал достаточно развит, чтобы самостоятельно управлять собой и определять рамки дозволенного, вместо того чтобы придумывать себе Бога и сковывать себя рамками, якобы исходящими от Него. Хватит насиловать себя ради какого-то воображаемого существа, жестоко карающего за непослушание! Только вы сами себе судьи, только ваша совесть может решать, что можно, а чего нельзя делать! Нет никакого долга, коему вы обязаны служить в ущерб своим чувствам и устремлениям! Нет никакого общества, которое указывает вам, каким нужно быть! В мире слишком много страданий, чтобы отказываться от счастья!
– Что же делать, ежели счастье возможно лишь ценой чужого страдания? – спросил Кобылянский. – По-Вашему, права была Анна Каренина, поддавшись страсти и оставив мужа ради любовника? Прав господин Скрябин, бросивший жену с четырьмя детьми?
– Разумеется, правы, и не Вам их судить! Если мы и можем судить кого-то – я скорее осудила бы тех, кто, по-Вашему, пострадал из-за них. За то, что и сами живут в темнице навязанных кем-то правил, и других заставляют следовать опостылевшему долгу, вместо того чтобы отпустить то, что тебе уже не принадлежит, и позволить другому пойти за своей любовью! Тот, кто способен на это, сам рано или поздно найдёт своё счастье. Лишь страх мешает нам и заставляет прятаться под ширму долга и обязанности. Страх одиночества, страх осуждения и насмешек – только он заставляет нас придумывать правила, по которым мы привязываем к себе других людей. Но человек может раскрыться как личность, реализовать заложенный в нём потенциал, лишь будучи свободен от страха и прочих уз, в которых добровольно задыхаются миллионы!
– А что Вы скажете, ежели Владимир Витальевич вдруг полюбит другую и оставит Вас? – подал голос Илюша.
– Если таково будет истинное желание его сердца – так тому и быть. Значит, он больше мне не принадлежит и я не вправе приковывать его к себе. Передумает, захочет вернуться – что ж, приму назад, если сама того захочу. Нет никаких общих правил, которые все обязаны соблюдать. Никто никому не принадлежит и ни от кого не зависит, мы все свободны и отвечаем только за себя!
– А ежели у Вас к тому времени будут дети? – спросил Ветлугин.
– Я буду рада возможности воспитать своих детей в духе свободы, дать им шанс с малых лет познать её вкус! Меня делает счастливой и готовой к любым ударам судьбы вовсе не то, что кто-то привязан ко мне и от меня зависим, но лишь моя внутренняя свобода, коей я с лёгкостью готова делиться с ближним, ежели ему это потребуется. И если когда-нибудь у нас будут дети, пусть они учатся этому с пелёнок и тем самым готовятся к жизни в новом мире, который неизбежно придёт на смену старому и отжившему!
И вдруг Анна Павловна молча вскочила из-за стола, взяла вещи и побежала к выходу. Это вызвало некоторое замешательство у всех, кто сидел за столом. Недолго думая, Стрешнев побежал за ней. А ещё через минуту им вслед отправился Алексей Степанович.
Он видел, как Илюша побежал искать свою невесту на Невском – и сразу понял, что тот ошибся. Повернул в другую сторону и пошёл в Михайловский сад. Очень скоро убедился в своей правоте, заметив её фигуру среди деревьев.
– Анна Павловна! – окликнул он её. – Постойте!
Она остановилась и повернулась к нему. Он направился к ней, но тут пошёл дождь, который за считанные секунды разразился в мощный ливень. Вместе побежали они неизвестно куда, лишь бы где-то укрыться. Вскоре заметили лавку с небольшим навесом над ней. Сама лавка была сломана, сесть было не на что. Им ничего не оставалось, как встать под навесом.
Был поздний вечер, и вокруг не было ни души. Они теснились на крошечном пространстве, вплотную друг к другу, мокрые до нитки, дождь хлестал по ногам. Они были почти одного роста и волей-неволей глядели друг другу в глаза. Ему казалось, что дождевые капли, стекающие по её лицу, мешаются со слезами.
– Что с Вами, Анна Павловна?
– Простите. Не знаю, что на меня нашло. Я больше не могла это слушать.
– Рощина выпила лишнего. Не стоило так близко к сердцу принимать её слова.
– Почему меня всегда так задевает человеческая неправота?
– Потому что Вы особенно требовательны к себе.
– Мне больно думать, Алексей Степанович, что Вы хоть в чём-нибудь с ними согласны. Я знаю, Вы дружили со Шнеером, когда меня ещё на свете не было.
– Но и Вы когда-то дружили с Рощиной. И видите, как она изменилась. Столь же странно мне наблюдать, во что превратился он.
Она ненадолго отвела взгляд, но вдруг посмотрела на него особенно пристально, возбуждённо, широко раскрытыми бирюзовыми глазами, будто вся жизнь её зависела от того, что она сейчас скажет.
