– Ты всерьёз предлагаешь мне стать революционером?
– Знаю, сейчас для тебя это звучит дико. Как звучало и для меня всего полгода назад. Но я многое переосмыслил. И ты слишком давно и хорошо знаешь меня, чтобы думать, будто перемена во мне совершилась на пустом месте, от потери рассудка или под влиянием чьей-либо агитации.
«Отнюдь, – думал про себя Алексей Степанович. – Это оправдание, индульгенция, развязывающая тебе руки и дозволяющая творить что вздумается: мол, сражаюсь за счастье всего человечества – и что на этом фоне какая-то женщина и какие-то два ребёнка?»
– Однажды я осознал, – продолжал Владимир Витальевич, – всё, во что я верил ранее – истинность веры Христовой, незыблемость монархии на Руси – не более чем мираж. Пустые слова, не имеющие ничего общего с реальностью. С детства навязанные кем-то клише, оторванные от окружающей действительности. Мы, дворяне, живём в изоляции, словно под колпаком, в своём маленькой замкнутом мирке, не видим народа, не знаем и не хотим знать реальной жизни.
– И ты не боишься так открыто меня вербовать?
– Мне нечего опасаться. Я знаю, ты человек принципов. Никогда не сдашь друга Охранному отделению, даже если не считаешь меня более своим другом. Но я искренне надеюсь, что ты обдумаешь моё предложение и присоединишься к нам. Это трудно: вмиг отказаться от всего, чему верно служил всю жизнь. Уж я-то знаю! Но я также знаю тебя и верю, что ты способен на это. Ветлугин не ошибётся и сумеет сделать правильный выбор. Нам нужны такие люди, как ты – умные, талантливые, влиятельные, всемирно известные. И поверь, за границей ничто не будет тебе грозить, а когда в России сменится власть, партия не останется в долгу.
– Так вот в чём дело? – вздохнул Ветлугин. – На то и расчёт? Наперёд запастись тёпленьким местечком на время грядущей бури, а остальные пусть сгинут в огне перемен, пока вы, товарищи, будете ломать страну под себя, как вам заблагорассудится?
– Помилуй, Алексей Степанович, какого же ты мнения обо мне! Поверь, о себе я думаю в последнюю очередь. Конечно, никакие перемены не даются легко. Так трудно тебе, одному человеку, измениться – каково же меняться огромной стране? Не бывает революций без жертв, без крови – но это неминуемо, неотвратимо. Словно нарыв, который необходимо вскрыть, как бы ни было больно, ради спасения всего тела. Ты имеешь власть над умами, твоё перо, твоя дирижёрская палочка могут стать мощными орудиями воздействия на массы – а значит, в твоих руках облегчить эту ношу, смягчить боль неизбежной хирургической операции, ослабить огонь разрушения и ускорить возрождение новой России из пепла! Вместе мы сделаем эту страну лучше, наши дети и внуки будут нам благодарны!
Алексей Степанович пребывал в столь возвышенном расположении духа, был так приятно утомлён пережитым сегодня и напитан вдохновением от совершившегося на сцене, что Шнееровская пропаганда отскакивала от него, как от стенки. Он не мог должным образом реагировать на витиеватые речи, обильно вливаемые в его уши, ибо душа его была чересчур измотана и не способна сейчас даже на элементарное удивление.
– Я подумаю, – с формальной холодностью ответил он, не найдя других слов. – А пока давай вернёмся за стол. Неприлично так оставлять гостей.
Они вернулись в зал и обнаружили, что там своим звонким голосом, слегка заплетаясь языком от излишней дозы спиртного, оживлённо разглагольствует Лиза Рощина.
– Пришло время женщине освободиться от оков патриархального быта! – пафосно восклицала она, воздевая кверху указательный палец. – В нас с детства вбивают, что мы должны быть кроткими и смиренными, скромными и покорными воле мужчин, беречь невинность до брака, захоронить свои мечты и способности, всецело отдаться семье и детям. Но история не стоит на месте, времена меняются, и нового человека уже не могут удовлетворить старые домостроевские принципы. Он слишком сложен, чтобы вместиться в столь узкие рамки.
– Что же Вы предлагаете? – спросила сидевшая рядом Лагутина. – Бросать семьи и заниматься карьерой? Кому же тогда рожать и растить детей?
– Вы живёте в плену устаревших представлений о семье, придаёте слишком большое значение тому, что подумает о вас общество, которое приемлет лишь один тип семьи из миллиона возможных. Вы панически боитесь осуждения при малейшем отступлении от этого омертвевшего шаблона. Станьте свободнее и позвольте себе следовать собственной природе! Если почувствовали в себе призвание – отдайтесь ему и забудьте тот образ женщины, который навязывает толпа. Полюбили другого – уходите из семьи, бросайте детей. Полюбили женатого – уводите. Если двое любят друг друга – никто и ничто не должно встать у них на пути!
– А ежели кто-то захочет иметь двух жён, как магометане? – вмешался Хлудов.
– Почему бы и нет? Если это устраивает всех троих, отвечает их внутренним потребностям – это их личное дело, и никто не вправе за это их осуждать. Сколько боли, страданий, трагедий можно было бы избежать, если бы люди следовали инстинктам, не ограничивали себя без нужды и не забивали голову тем, как отнесутся другие!
