Мысль о том, что Адонц видит меня в таком состоянии, убивает. Не хочу его этой жалости и сожалений. Не хочу, чтобы он думал, будто я обвиняю его.
— Просто уходи, — шепчу из последних сил и прикрываю веки.
Опять выдержка меня подводит, и тьма окутывает сознание…
В следующий раз пробуждение застает тяжелую голову утром. Я понимаю это по слишком ярким лучам, которые светятся по-особенному.
А внутри меня… Там пустота.
— Я сказала твоей матери, что надобности приезжать нет, мы за тобой присмотрим.
В палату бесшумно входит пожилая женщина, и мне на миг кажется, что это лишь галлюцинации. Но нет. Она берет стул и садится так, чтоб я, не имеющая возможности крутить шеей, отчетливо видела ее перед собой. Окидываю гостью безразличным взглядом.
— Я знаю, что с тобой прелюдии ни к чему, да и возраст, когда надо сюсюкаться, прошел давно. Так что, сразу к делу. У тебя не будет возможности самостоятельно ухаживать за собой или оплачивать сиделку. Родственников ты тоже стеснять не станешь. Хотя меня особо и не интересуют все эти факторы. Жить будешь у нас до полного восстановления.
Если бы могла, рассмеялась бы.
— И не стоит на меня так смотреть, детка, — качает головой, надменно прищурившись. — Или ты выбираешь самый жестокий вариант, Сатэ? Хочешь, чтобы я позвонила твоей матери и рассказала, как на самом деле ты оказалась в больнице? Да? Чтобы она прилетела первым рейсом, если до этого не получит разрыв сердца?
В эту секунду внезапно понимаю, что за мысль заставила меня резко прийти в себя — родители. Сложно представить их состояние… Я так трусливо и отчаянно хотела смерти… И ни разу не подумала о том, каково им будет…
— Знаешь, что им сказали?
Выдерживает театральную паузу, нагнетая обстановку. Какая все же прожженная бабка! Как умело давит на болевые точки, чтобы добиться своего…
— Им сказали, Сатэ, что ты неудачно упала… И разбила телефон. Глупо, конечно. Ты себе представить не можешь, каких усилий и сколько красноречия мне потребовалось, чтобы убедить твоих отца и мать не впадать в панику. Последний раз лапшу на уши в таком количестве я вешала твоему деду, когда уверяла его, что готова выбросить диплом и стать домохозяйкой после свадьбы. Посчитай, как давно это было.
— Я готова прослезиться, — хриплю, не соображая, зачем мне этот исторический экскурс. — Какие жертвы…
Она встает и довольно бодро подходит к столику, на котором присутствует вода в бутылке и чистые бумажные стаканчики. Наливает в один из них вожделенную жидкость и подносит мне.
К черту гордость, разве она у меня осталась?
Выпиваю всё до дна с нечеловеческой жаждой. После чего следует вторая порция.
— Пока достаточно.
С досадой прикрываю веки и пытаюсь отдышаться после интенсивного поглощения влаги. Будто вечность не пила… И стало чуть легче — чего греха таить.
— У тебя обезвоживание организма, — вновь садится на свое место. — Сломаны рука, нога, а еще ушиблена шея. Последнее в твоем случае — самое безобидное по заверениям здешних специалистов. Воротник Шанца можно будет снять уже через несколько дней или неделю. А вот кости, к сожалению, во время падения были сломаны в нескольких местах и будут срастаться не меньше двух месяцев.
Распахиваю глаза и впиваюсь в неё требовательным взглядом:
— Чего Вы добиваетесь своим монологом?
— Я ничего не добиваюсь. Всего лишь хочу, чтобы ты признала рациональность моего предложения пожить с нами. Я обеспечу тебя всем необходимым.
— Зачем? Почему вдруг?
— Ничего не вдруг. Пусть твоя мать будет спокойна на расстоянии. Она не девчонка, у нее хватает проблем со здоровьем, не стоит ее вводить в курс дела…
На секунду…на одну чертову секунду я представила, что станет с родными, если они узнают всю правду… Я бы умерла от горя. Пожалуй, эта женщина права, и ей стоит отдать должное — не каждый на ходу придумает такое. Хорошо, что семью убедили в обычном падении. Как бы я сейчас смотрела им в глаза? Как смогла бы перенести слезы и стенания? Жалость? Злость? Ненависть к Мовсесу? Откуда взяла бы силы переварить этот калейдоскоп эмоций, когда сама еще не до конца понимаю, что делать и как жить дальше?..
— Где Мовсес? — перескакиваю на другую тему.
Тонкие брови взлетают вверх, Элеонора Эдуардовна внимательно смотрит на меня и начинает медленно покачивать головой.
— Не надо тебе о нем думать. Он там, где ему положено находиться.
— Он… — шепчу, снова испытывая жажду. — Он болен. Ему нельзя в тюрьму.
— Никто и не говорил о тюрьме, — совершенно спокойный, даже безразличный ответ.
— Его поместили в лечебницу?..
— Сатэ, пусть это тебя пока не беспокоит. Надо восстанавливать организм. Всё…всё могло быть… — осекается вдруг. — Могло быть хуже. Хвала Создателю, обошлось. Мы тебя поднимем, и ты вернешься к привычной жизни. Тебе надо поесть и пройти осмотр. Я сейчас вернусь.
Могло быть хуже?.. Что это в её понимании? Убийство с расчленением?..
Впрочем, мне не дают углубиться в эту тему. Не проходит и минуты, она возвращается в сопровождении врача. Я почти не слушаю его, когда проводит осмотр и дает какие-то прогнозы. Даже не понимаю, что за специалист передо мной.
