— Однажды в кромешной тьме, когда мы охраняли территорию, я словил прицел в собственный лоб… Для вас это красный лазерный луч. Говорят, в такой момент жизнь проносится перед глазами. А я, Сатэ, был так спокоен, готовый распрощаться с этим миром. Знаешь, почему? Твой образ появился, стоило только прикрыть веки. И мне даже не надо было молиться. Ты была моей молитвой. Я знал, что ты просишь обо мне. Пусть и не любишь, но шепчешь мое имя, прося Господа оставить в живых…
Это правда. Но я молилась обо всех. Молилась о прекращении кровопролития, не понимая сумасшествий этого мира, не принимая факт наличия масштабного уничтожения с помощью боевых действий в цивилизованном обществе — и не только на своей родине.
Но его слова все равно слишком мучительно слышать…
— Уже зная, что в следующую секунду буду убит, я лишь подумал о своем слабоволии. Надо было быть настойчивее и брать тебя напором в свое время. А я заладил какое-то дурацкое уважение девичьего решения. Когда это мужчина предоставлял женщине права выбора?.. Сатэ, я готов был умереть, и единственное, о чем жалел, — что не сделал тебя своей. Даже о матери не вспомнил! — его внезапный жуткий смех отозвался сжатием моей диафрагмы, и если бы у меня были силы, я закрыла бы уши. — О родной матери. Не вспомнил. Совсем. Только ты! Ты! Черт возьми, я назвал бы тебя околдовавшей меня ведьмой, но в том-то и дело, что нет! Я таких чистых глаз и такого невинного взгляда никогда не видел… Скольких девушек через себя пропустил — каждая, пусть и неумело, но пыталась хотя бы немного флиртовать. А про таких, как ты, говорят «топор». Сказала — отрезала. Никакой жеманности.
Внезапно все стихает, и эта образовавшаяся тишина вызывает во мне гнетущую тревогу. И не зря… Он снова поблизости.
— Солнечная Сатэ… — его пальцы гладят меня по виску, и я содрогаюсь. — Перед лицом смерти я мысленно произнес твое имя, прощаясь навсегда. И стал палить из автомата в разные стороны, решив, раз сам умру, то заберу с собой и парочку чужих жизней…
Мовсес сел рядом, теперь взяв в ладони мои щеки, поворачивая к себе, словно безвольную куклу. Так хотелось спать, меня уносило куда-то вдаль, но мозг никак не хотел отключаться окончательно, поэтому я была вынуждена выслушивать его рассказы…
— Убить тебя? Глупая. Я же выжил только ради тебя. Вышел из комы только ради тебя. Все теперь ради тебя…
Если бы могла, обязательно усмехнулась бы…
Изнасиловал тоже ради меня?..
— Смерть очень интересная штука, моя красивая, — его дикий шепот щекочет кожу прямо у моего уха, — я, вроде, ее переиграл, но она все время смеется мне в спину, будто напоминая, что это лишь ее прихоть, — замолкает на несколько мгновений. — Тебе страшно? Почему ты дрожишь? Или замерзла?
Меня заботливо укрывают еще одним одеялом.
Но это не помогает.
Агония усиливается, тело ломит, будто прямо сейчас кто-то десятки раз проезжается по моим костям. Горю в адском пламени, снова перехватывает горло…
— Твоя ошибка, Сатэ, твоя единственная ошибка заключается в том, что ты выбрала не того человека. Но ничего, мы это исправим. Меня же не было рядом, вот поэтому это и случилось. Я прощаю тебя.
Его губы касаются моего лба. Пусть и слабо, но я чувствую их прикосновение, от которого тошнота вихрем поднимается вверх. Я в последнюю секунду успеваю перекатиться на бок — непонятно, откуда возникли силы, — чтобы меня вывернуло наизнанку на коврик у кровати. Внутренности от жуткой боли скрутило узлом, я стала задыхаться от нехватки воздуха. Глаза так и не открывались, лишь слезясь и горя еще больше.
И я была уверена, что теперь точно умираю.
И эта мысль приносила неимоверное облегчение…
Странно, правда? Я ведь так любила жизнь, так хотела оставить после себя хотя бы крошечный след в виде собственных детей. Преодолевала все препятствия, всегда придерживалась теории «стакан наполовину полон». А сейчас проклинала свой организм за то, что он борется.
Просто перестань функционировать. Я сдалась, я не хочу жить с этим клеймом. Не хочу выжить, чтобы потом в кошмарах видеть, как меня насилуют вновь и вновь.
Значит, я слаба. Прими мою волю, Боже. Просто забери душу. Подальше от этого хаоса, ростков ненависти, жалости и вселенского сожаления о таком никчемном конце. Мне некого обвинять, кроме себя. Слишком верила в порядочность, слишком легкомысленно отнеслась к предупреждениям… Не послушала совета быть бдительнее. Думала, да что мне сделает Мовсес?
Только никто из нас ни от чего никогда не будет застрахован.
Ломота будто пробралась до извилин самого мозга. Меня потряхивало от напряжения во всем теле. Я не понимала, сколько времени лежу на этой неопрятной постели, пропитанной моим собственным потом, и не знала, когда вставала последний раз. Сознание упрямо отказывалось слушаться — и не прояснялось, и не отключалось окончательно.
Просто до жгучих слез надоело это состояние овоща. Бессилие, боль, адские муки, душевные терзания.
