Каждая строка каждой страницы была жирно зачеркнута ручкой, так что ничего разобрать было совершенно невозможно.
Сидни покачала головой:
— Странная она была женщина. Вечно писала что-то в этих дневниках. Прямо как одержимая.
— Она справлялась как могла, — отозвалась Клер, листая дневник. — Я в последнее время часто о ней думаю. Ей наверняка было не так-то просто нас растить.
— Ты все время упускаешь то обстоятельство, что мама привезла нас сюда и прожила тут почти шесть лет, а только потом снова уехала, — напомнила ей Сидни.
— Но все равно заботилась о нас бабушка Мэри.
— Пока мама была здесь, она заботилась о нас. Эванель сказала, бабушке Мэри понадобился почти год, чтобы привыкнуть к тому, что она снова не одна в доме. Она практически ни с кем из нас не разговаривала. — Сидни взмахнула рукой, как будто этот спор был чем-то привычным. — Но ты никогда не помнишь таких вещей.
Клер, казалось, задумалась, потом сказала:
— Ну, когда мама уехала, о нас заботилась бабушка Мэри.
— Когда она уехала, Клер, о нас заботилась ты.
— Нет, бабушка Мэри, — возразила Клер. — Она заказывала для нас еду и одежду. И стирала наше белье.
— Все это делала ты. Когда мама уехала, тебе было двенадцать. Я помню, как меня бесили вещи, которые ты для меня выбирала. Бо́льшую часть начальной школы ты одевала меня в серые платья и черные свитеры, как старушку какую-нибудь.
— Нет, это неправда… — Клер запнулась. — Погоди, выходит, все-таки правда?
Сидни, фыркнув, покачала головой:
— Ох уж эта мне твоя альтернативная история.
Слушая, как они пикируются, Бэй вдруг начала понимать, сколько всего она не знает о сестрах Уэверли, об их истории, об их жизни до того, как они стали одной командой, какой Бэй их знала. Обе они всегда оберегали ее, поэтому никогда толком ничего не рассказывали. Но с другой стороны, Бэй никогда ни о чем их и не спрашивала, и теперь вопросы просто роились у нее в голове. Какой на самом деле была их бабушка Мэри? Почему она в молодости была одним человеком, а с возрастом стала совершенно иным? Почему она растила дочек собственной дочери? Почему Лорелея уехала?
Клер с неохотой отложила дневник в сторону и вновь заглянула в коробку. Вытащив оттуда несколько листков пожелтевшей от времени папиросной бумаги, она воскликнула:
— Ура! А вот и платье. — Она извлекла из коробки нечто настолько тонкое и воздушное, что казалось, оно было сделано из прозрачного пергамента. Клер поднесла платье к носу. — От него даже пахнет ее мылом.
Сидни отложила фотографию с пикника фей и взяла платье в руки.
— Бабушкино серое мыло с дымком! Как же оно мне нравилось! — Сидни поднялась и приложила платье к плечам Бэй. — Самое то, что нужно для садовой нимфы.
Бэй взглянула на платье, пробежала по подолу пальцами. Оно в самом деле было идеальным. Приглушенного цвета морской волны, с полупрозрачным многослойным лифом из бежевого тюля, мягкими складками ниспадавшего вокруг шеи. По бокам потускневшими от времени блестками был вышит цветочный узор, а чуть пониже бедер платье перехватывал шелковый кушак.
— Она тут как раз в этом платье, — заметила Сидни, наклоняясь, чтобы поднять фотографию с пикника фей.
В качестве стола на снимке была приспособлена старая дверь, уложенная на козлы, а сиденьями служили не то три пня, не то три толстых чурбака, накрытые квадратными подушками. Вокруг стола сидели шестеро мужчин, но взгляды их были устремлены не в камеру, а на красивую молодую женщину с длинными темными волосами, доходившими ей почти до талии, которая стояла в торце. Она улыбалась, протянув вперед руки в приветственном жесте, как будто приглашала всех в свой мир. Яблоня, смутно различимая на заднем плане, тянула к ней ветку, словно тоже хотела быть запечатленной на снимке вместе с ней.
Даже она, казалось, была влюблена в темноволосую красавицу.
— Ладно, хватит предаваться воспоминаниям, — скомандовала Сидни, увлекая Бэй в коридор, в направлении ванной. — Бегом одеваться!
Входя в спортивный зал, Бэй на нервной почве уже готова была уцепиться за руку Фина. Он был с головы до пят укрыт белой простыней в крохотный розовый бутончик. В ней зияли два небрежно продранных отверстия для глаз.
— И как тебе только в голову пришло нарядиться в простыню!
— Когда ты появилась у меня на пороге в костюме, мне пришлось быстро что-то придумать, — приглушенным голосом отозвался из-под простыни Фин. — Мама убьет меня за то, что я проковырял дырки в ее лучших простынях.
— Что же ты свои-то не взял?
Он замялся, потом пробормотал:
— Они были не совсем чистые.
Ох уж эти мальчишки.
— Ну и что мы будем здесь делать? — поинтересовался Фин.
— Не знаю. Никогда в жизни не была на дискотеке.
— Ты же помогала украшать зал.
— Это ни на йоту не приблизило меня к пониманию механизмов социального взаимодействия в процессе этого мероприятия.
— Выглядит потрясающе. — Он покрутил головой, как будто пытаясь что-то разглядеть сквозь прорези для глаз. — Насколько я могу видеть.
— Да сними ты эту хламиду.
— Ну уж нет. — Он увернулся, когда она потянулась стащить с него простыню. — Никто не знает, что это я. Я под прикрытием.
